Марш, танец, песня

Критик Лев Ганкин — о том, как устроена музыка Shortparis. Ярчайших героев российской сцены последних лет, непредставимой без Николая Комягина

20 февраля умер фронтмен группы Shortparis Николай Комягин. Ему было 39 лет. Сообщается, что его сердце остановилось после тренировки по боксу. В эти дни группу вспоминают как один из лучших концертных коллективов в России, а самого Комягина называют большим русским артистом, наследие которого еще предстоит осознать. По просьбе «Медузы» музыкальный критик Лев Ганкин написал о том, как звучит группа, которая перевернула с ног на голову советское устройство музыки — и показала нам, что такое красиво и что такое страшно.

Грохочет бит, басы сотрясают диафрагму, в глаза бьют слепящие вспышки прожекторов. С коротко стриженным мужчиной на сцене происходит нечто, больше всего напоминающее сеанс экзорцизма: он выгибается по-кошачьи, вертится дервишем вокруг своей оси, затем что есть мочи обрушивается на микрофон, послушно транслирующий в зал его исступленный фальцет. Так выглядел один из концертов группы Shortparis, на котором мне довелось побывать, — причем далеко не самый масштабный: в другой раз группа могла вывести на сцену десятки танцоров-перформеров или устроить site-specific-выступление в каком-нибудь, на первый взгляд, решительно не подходящем для этого месте.

Тем не менее это все равно было очень красиво — и очень страшно.

Соблазнительно рассудить, что именно таковы два полюса, между которыми существует музыка ансамбля: красота и ужас, безупречный стиль — и могильный холод, модный показ — и паническая атака. Образ фронтмена Shortparis Николая Комягина воплощал в себе оба экстремума: изящная ломаная пластика, как у танцора современного балета — и наотмашь бьющие строчки: «Контратака, пьяная драка, полковник плакал в плечо жене», «Мухи бесцельно мрут, и напрасен труд», «Спит родная земля, вечер изувечен, над собором Кремля поднимается пепел». В ранних сет-листах группы песни на французском языке, с изысканными носовыми «н» и грассирующими «р», соседствовали с «Новокузнецком» — душераздирающим посвящением родному городу Комягина («Мать лежит на печи, камень точат ручьи, из черненой парчи кони лижут руду, дети славят страну»).

Нюанс, однако, в том, что напрашивающаяся конфигурация с полюсами тут, кажется, ложная. Красиво и страшно — это не две крайности эстетической программы Shortparis, а ее единая болевая точка: как в тоталитарном искусстве XX века с его впечатляющими массовыми сценами и монументальной пропагандой (это определенно один из источников визуального языка группы). Или как в предвоенных российских мегаполисах 2020-х с их безупречным визуальным совершенством в тени омоновской дубинки — текущая реальность, в свою очередь, давала Комягину и Shortparis буквально каждодневную пищу для художественной деконструкции. Конечно, не все страшное — красиво, и не все красивое — страшно. Однако одно амплифицирует другое: ужас делает красивое еще красивее, а красота делает страшное еще страшнее.

Метод максимально ярко применен в широко обсуждавшемся клипе на программную песню Shortparis «Страшно», приведшую когда-то группу в эфир «Вечернего Урганта» (музыканты и из этого выступления устроили неповторимый хеппенинг, выведя на сцену главного телешоу страны несколько десятков человек в дворницкой униформе). Бритоголовые молодчики с подозрительными сумками решительно направляются в спортзал районной школы — страшно? Да, не по себе — но куда выразительнее то, что происходит дальше: танцы и хороводы предполагаемых террористов с обнаруженными в зале людьми восточной внешности — не то беженцами, не то гастарбайтерами. «Потому и страшно!» — припечатывает Комягин, конвульсивно (и притом невероятно грациозно) дергаясь на манер Stromae. Страшно — именно потому, что красиво.

Образ спортзала тогда возник в творчестве группы в первый — но не в последний раз. В 2025 году, уже лишившись возможности давать концерты в России, Shortparis записали в спортзале лайв с материалом своего последнего мини-альбома «Гроздья гнева». Учитывая обстоятельства смерти Николая Комягина, это кажется какой-то дурной шуткой — но вообще-то такой антураж к музыке ансамбля и правда подходил как нельзя лучше. Ее и саму нередко хотелось описывать с помощью фитнес-терминологии: силовая тренировка, растяжка, упражнение на мышцы кора, кардио. Назойливый индустриально-электронный бит — как саундтрек для воркаута в преисподней. Регулярные динамические контрасты — попеременное нарастание и затухание фактуры — как череда подходов к снарядам, разбавленная передышками.

То есть, проще говоря, музыка Shortparis отличалась повышенной телесностью — неслучайно альбом «Яблонный сад» буквально начинается со слова «тело». Классическую триаду советского композитора и педагога Дмитрия Кабалевского — песня, танец, марш, «три кита», на которых якобы основано музыкальное искусство, — Shortparis в свете этого логичным образом разворачивали задом наперед. Сначала марш — коллективное ритмичное действие; потом танец — как освободительный выход из репрессивного пространства марша; и уж затем, если повезет, — песня. Клип на «Страшно» и здесь может служить яркой иллюстрацией метода: вот герои шагают в ногу, неумолимо приближаясь к спортзалу; вот ошеломляющее перевоплощение и череда танцевальных дивертисментов; вот, наконец, запоздалый переход в песенный модус — в финале, на кадрах с процессией.

Но что же хотел сказать этим автор? Вопрос, восходящий к той же эпохе, которая подарила нам концепцию «песня-танец-марш», — и который Комягину и Shortparis задавали безостановочно: справа и слева, «уехавшие» и «оставшиеся», Ксения Собчак и Николай Солодников, почвенники и западники. Что сказать-то хотел? И вообще, ты чьих будешь?

При всех многочисленных благодарных реверансах в сторону модернизма XX века Николай Комягин был артистом века XXI — и стандартной векторной схеме «вопрос-ответ», как представляется, предпочитал более сложную, разнонаправленную механику облака тэгов. В песнях и клипах Shortparis образный ряд важнее сюжетной линии; целое здесь создается из обрывков смысла, из слабо упорядоченного перечисления примет и феноменов действительности. В этой музыке зачастую отсутствует само событие — но есть его переживание; в ней определенно нет «программы действий» — но есть констатация и рефлексия. Вот что «хотел сказать этим автор». Песни Shortparis обозначают жизненный фон, называют по имени его составные части и так фиксируют для современников и потомков; дальнейшее — на наше усмотрение. Каждая из нижеследующих стратегий — допустима и самодостаточна.

Так, мы можем ограничиться эстетическим пластом этого искусства: восхищаться смелыми художественными решениями, подбирать отвисшую челюсть при просмотре, скажем, видеоклипа на песню «Говорит Москва» — еще более захватывающего произведения аудиовизуального искусства, чем «Страшно».

Мы можем искать в песнях Shortparis конкретные приметы времени, конспектировать по ним исторический фон — или, скажем, находить в них поразительные пророчества (о том, что «близится февраль», группа спела еще в 2019-м: за три года до того, как в феврале начнется война, за пять лет до того, как в феврале будет убит Алексей Навальный, за семь лет до того, как в феврале не станет самого Николая Комягина).

Наконец, эта музыка может сообщить нам и импульс к действию, в том числе политическому, — но не через прямой призыв. Все, что мы сделаем под впечатлением от нее, — наша зона ответственности. Группа Shortparis предоставляет данные, мы ими распоряжаемся.

Это честная позиция, тем более что за себя — и за собственный выбор — Николай Комягин отвечал. На полномасштабное вторжение российских войск в Украину Shortparis отреагировали, записав и выпустив новую версию композиции «Яблонный сад» в компании петербургского хора ветеранов Великой Отечественной Войны. Индустриально-электронная аранжировка оригинала здесь уступила место напряженному, взвинченному авант-року — с хаотичной партией фортепиано в главной роли. На фоне беспросветной русской метели пожилые люди в орденах бросали яблоки в свежевырытую могилу — хоронили прежний мир, история которого закончилась 24 февраля 2022-го. Концепция «красиво и страшно» именно здесь, по ощущению, достигла апогея.

После этого группа приняла решение остаться в России — несмотря на то, что в скором времени Shortparis предсказуемо попали в государственные стоп-листы и перестали выступать в стране живьем. Есть ощущение, что в противном случае Комягин потерял бы доступ к своему облаку тэгов, лишился бы жизненно важного для его деятельности взгляда изнутри, с позиции участника процесса, а не только внешнего наблюдателя.

Концерты они с этого момента давали только за границей — благо еще до войны превратились в востребованный международный клубный и фестивальный состав благодаря уникальной сценической энергетике и изобретательности. Утверждается, что, помимо традиционных гастрольных направлений, Shortparis много и часто ездили в Китай. В творчестве «военных лет» — песнях с мини-альбома «Гроздья гнева» и концерта в спортзале — обозначился заметный эстетический сдвиг: оно звучит жестче, грязнее, прямолинейнее. «Гроздья» стартуют с издевательской цитаты из «Яблонного сада» — Комягин как будто иронизирует над собственной вычурной, декадентской вокальной манерой довоенного периода. Впрочем, ответа на вопрос «чьих будете» группа по-прежнему последовательно избегает: идеологические битвы правых и левых Shortparis предпочитают прокомментировать саркастическим парафразом Ахматовой («я на левую ногу надену сапог с чьей-то сломанной правой ноги»).

Тем не менее при всем бесспорном интеллектуальном шарме Николая Комягина окружающий мир вызывал у него прежде всего физическую, даже физиологическую реакцию — специфическая телесность музыки Shortparis, как кажется, объяснялась именно этим обстоятельством. На реальность за окном группа реагировала, как на приеме у невропатолога, бьющего молоточком по колену, — рефлекторным сокращением мышц. Именно физика и не выдержала: в очередном проклятом феврале Николай Комягин умер от сердечного приступа, не дожив и до 40 лет. Он очень многого не успел — но, по крайней мере, успел показать нам, что такое красиво.

А также — что такое страшно.

Лев Ганкин