Оригинал материала
"Это больше, чем оправдание деяний". На православных иконах появились участники вторжения в Украину
В середине февраля губернатор Псковской области Михаил Ведерников разрекламировал в своем телеграм-канале новые иконы – с изображением участников "СВО". Причем не собирательных образов, а конкретных десантников 76-й дивизии ВДВ, погибших в Украине в 2023 году. Попытки сакрализации "специальной военной операции" предпринимались уже не раз, но настолько адресного возвеличивания солдат армии-агрессора еще не случалось, отмечают эксперты. Это, считают они, свидетельствует не столько о вмешательстве государства в дела церкви, сколько о рождении "новой религии" на базе русского православия.
"Поклониться этим уникальным иконам может каждый, а также помолиться за всех наших воинов, которые защищают нашу страну", – написал Михаил Ведерников. К посту прилагается видео – две вкладные иконы, написанные в классическом стиле. На одной – святой Николай Можайский (главная, крупная фигура), а снизу у его ног (маленькое изображение) – старший прапорщик Николай Савченко. На второй – святой Рустик, священномученик Парижский и старший лейтенант Руслан Шейка. Оба они погибли на войне в Украине в 2023 году.
"Специально не выбирал"
Иконы находятся в храме святых бессребреников Космы и Дамиана с Примостья. Это один из старых псковских храмов напротив Кремля (заложен в 1462 году), объект культурного наследия федерального значения и часть ансамбля "Храмы псковской архитектурной школы", включенного в список всемирного наследия ЮНЕСКО в 2019 году. Настоятель в нем с 2008 года – 60-летний иерей Михаил Федоров. В Псковской епархии он руководит отделом по тюремному служению – посещает верующих в СИЗО и колониях. В псковском управлении ФСИН отец Михаил занимает должность помощника начальника по организации работы с верующими.
Хотя прославились новые иконы только после поста губернатора, в храме они с прошлого года. Написаны по заказу Дениса Иванова, предпринимателя и депутата Псковской городской думы. Он и оплатил работы, и придумал саму идею, подтвердил депутат корреспонденту Север.Реалий. На вопрос, почему из более тысячи погибших в ходе "СВО" псковичей на иконы попали именно Шейка и Савченко, Иванов ответил: "Так сложилось, специально не выбирал". По его словам, таких икон было задумано четыре, но еще две семьи не передали изображения своих погибших. Подробности Иванов рассказывать уже не стал. С самим иконописцем редакции связаться не удалось.
Оба десантника на иконах – профессиональные военные, оба служили в 76-й дивизии ВДВ, дислоцирующейся в Пскове, и в войне с Украиной участвовали с первого дня. Подробности их "героической гибели" в официальных сообщениях не упоминаются.
Руслан Шейка (31.10.1995 – 09.08.2023) – сын офицера-десантника, родился в Пскове, после окончания Рязанского воздушно-десантного училища в звании гвардии старшего лейтенанта служил командиром десантно-штурмового взвода. Погиб он "при исполнении воинского долга" на территории "Луганской народной республики". При жизни успел заслужить медаль Суворова, а орденом "За заслуги перед Отечеством" 4 степени с мечами был награжден уже посмертно.
В ноябре 2024 года памятную доску в его честь повесили на стене лицея №8, где Шейка отучился последние два года, десятый и одиннадцатый класс. Перед этим он окончил Псковскую православную гимназию (ранее – Псковская школа регентов). Мать Руслана Любовь Шейка отказалась от разговора с корреспондентом Север.Реалий: "Я не могу говорить о сыне".
Месяцем позже установили мемориальную доску и в честь Николая Савченко (17.03.1981 – 18.09.2023) – на стене дома на улице Шестака, в котором он жил. Он родился на хуторе Челбассы Краснодарского края. В армию попал по призыву, а отслужив срочную службу, подписал контракт с 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизией. Был участником Второй Чеченской войны и других "спецопераций" ВС РФ. В Пскове он женился, у него осталась вдова Наталья с дочерью-школьницей и взрослым сыном, который по стопам отца пошел в десантники. Даниил Савченко, как и отец, оказался на "СВО", в той же роте материального обеспечения. После гибели Николая в Запорожской области – "при выполнении боевой задачи" – его сын стал временно исполняющим обязанности старшины роты.
"Формальная каноничность – еще не все богословие"
Николай Можайский и Рустик Парижский в компании десантников – это "вкладные", то есть пожертвованные храму, иконы. Шейка и Савченко изображены в подчеркнуто меньшем масштабе, в месте, традиционно отводимом на иконе самому донатору, "вкладчику", или тем, за кого он просит молиться.
Практикующий иконописец Александр (имя изменено по просьбе героя) говорит, что с точки зрения традиции формальных нарушений нет: над военными нет нимбов, они не единственные и не главные персонажи на иконе. А значит, иконописец не переходит границу:
– Если бы кто-то пытался представить человека сразу с нимбом – это уже нелегитимно. Были случаи, когда до канонизации изображали людей с нимбами – это неправильно. А здесь – почему мы не можем, условно, изобразить любимую двоюродную бабушку: вот она молится Богородице? Можем. Смысл такого изображения – подчеркнуть связь человека с Богом или напомнить себе и другим: за него надо молиться особенным образом.
Автор иконы очевидно поддерживает идеи так называемой "СВО".
– Поскольку мы представляем только одну сторону в этом изображении, мы явным образом демонстрируем свое к ней предпочтение. В данном случае мы показываем только одну из воюющих сторон как предстоящую святым, в то время как другая сторона умалчивается, не подразумевается. Так что, да, это поддержка "СВО", – поясняет иконописец.
Новость об иконах с изображением погибших в Украине российских военных, выглядит скандально, считает Сергей Чапнин, директор по коммуникациям Центра православных исследований Фордэмского университета. Он отмечает, что важно различать вопрос допустимости и вопрос уместности таких изображений – и второй более значим с богословской точки зрения:
– С точки зрения православного литургического искусства в самом факте изображения ничего неожиданного нет. Псковские иконы вписываются в многовековую традицию ктиторских и вкладных образов. Достаточно вспомнить мозаику XII века в палермской церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо (более известной как Марторана): прославленный сицилийский адмирал Георгий Антиохийский изображен здесь простертым у ног Богородицы в молитвенном предстоянии. Подобная практика известна и в русском церковном искусстве – в древней фреске, в шитье, в ктиторских (ктитор – жертвователь или попечитель храма, – СР) образах. Строитель храма, жертвователь, павший и поминаемый воин, – все они могли быть изображены у ног Богородицы или своего небесного покровителя.
Изображение человека в молитвенной позе перед святым – это не канонизация и не провозглашение святости, подчеркивает Чапнин.
– Это образ молитвы, заступничества, предстательства. Живой или усопший, человек в молитвенном предстоянии обращен к святому – и здесь нет никакой претензии на то, что он сам является предметом поклонения. Икона утверждает не его праведность, а его искреннюю потребность в заступничестве святых. С богословской точки зрения это позиция скромная, не самонадеянная. Псковская икона таким образом находится в рамках канонической нормы, а не за ее пределами.
Однако, говорит Чапнин, не менее важны контекст и намерения.
– Георгий Антиохийский строил церковь в Палермо по своей инициативе, из личного благочестия. Псковские иконы появляются в ином контексте: они возникают как элемент государственной мобилизации, которую значительная часть Церкви искренне поддержала. И это радикально меняет богословский характер события. Это уже не столько жест уважения к ктиторам, сколько прямая религиозная санкция политического решения. Другими словами, символ политической лояльности, обращенный к обществу, становится важнее образа молитвы, обращенной к святым.
Вопрос, который традиция всегда считала определяющим, звучит так: куда ориентирует эта икона молящегося человека – к Царствию Божию или к земному царству? К покаянию или к идеологической мобилизации? Вот где проходит подлинная граница восприятия образов. И это не граница иконографического канона, а эсхатологическая граница нашей веры, – говорит Сергей Чапнин.
"Их смерть фактически сакрализуется"
Иконописец попытался ввести псковских десантников "в сакральное пространство, не очень задумываясь, как это обосновать", комментирует православный священник и богослов Андрей Кордочкин. Это не нарушение, а скорее новая трактовка канона:
– После храма Вооруженных сил говорить о каноне уже трудно. Канон – вещь живая, он меняется. Но насколько после начала войны обнулились представления о добре и зле, настолько же после этого храма можно сказать, что никакого канона не существует: можно делать что угодно. Если я завтра увижу на иконе Буденного или Жукова – я уже ничему не удивлюсь, – говорит Кордочкин.
В новых псковских иконах он видит продолжение тона, заданного мозаиками с военными в московском храме Вооруженных сил, но есть и принципиальные различия.
– В том храме солдаты в основном изображены собирательно – как "участники" Великой Отечественной или "воинов-интернационалистов", без имен, без указания конкретных людей, – говорит богослов. – При этом мы знаем, что там пытались изобразить на мозаике (про "присоединение Крыма") Путина, Шойгу и других – и после публичного скандала решили отыграть назад. А здесь принципиально новое – изображение конкретных участников этой войны в священном пространстве храма. Формально это не делает их святыми: да, традиция допускает изображение неканонизированных людей – без нимбов. Но их присутствие на иконе встраивается в нарратив, который уже проговаривали церковные иерархи, в том числе в Пскове: что гибель солдат на войне приравнивается к мученической смерти. И в этом смысле их смерть фактически сакрализуется. Причем интересно, что разница между профессиональными военными и, скажем, вооруженными уголовниками тут никак не обозначается.
И еще важный момент – эстетический. Мозаики храма Вооруженных сил стилистически куда ближе к московскому метро, чем к православному храму. А тут – очень хорошо выдержана традиционная древнерусская иконописная стилистика. И за счет этого присутствие этих людей на иконе начинает выглядеть как нечто "само собой разумеющееся".
– Но это же не "само собой разумеющееся"?
– Нет, конечно. Они явно изображаются не как люди, совершившие злодеяние, а в единстве со святыми. И ключевое – их образы вводятся в священное пространство иконы и храма. Это попытка их канонизировать – не формально, не через официальный акт, но в том смысле, что их образ вводится в церковный канон. Это нравственная оценка. Масштаб у них, конечно, меньше, чем у святого, но все равно это больше, чем "оправдание деяний". Это введение образа в церковное пространство как нормативного.
Спрос на "военных святых" в России велик, говорит Андрей Кордочкин. Уже фактически инициирована канонизация полководца Александра Суворова. "На фронт" мобилизуют даже самых миролюбивых русских святых. К примеру, Серафим Саровский объявлен покровителем ядерного оружия – только потому, что в Сарове в его разрушенной обители после войны сделали закрытые атомные лаборатории.
Были ли особые заслуги перед Церковью у Николая Савченко и Руслана Шейки – неизвестно. Но если они были крещеными и верующими – это не снимает ответственность, а, наоборот, ее подчеркивает, считает отец Андрей:
– Тогда это преступление не только против гуманистических представлений о человеке, но и против их веры. Их моральный выбор становится еще тяжелее.
– По вашему ощущению, инициатором такого рода икон скорее выступает светская власть или это могло родиться внутри церкви?
– Это болезненная тема. Часто говорят: "церковь стала инструментом государства". Мне кажется, те, кто так говорит, не понимают глубины процессов. Сейчас такие вещи часто делаются не по приказу, а искренне. И священниками, и монахами, и иконописцами. Поэтому в каком-то смысле разделения "церковь – государство" уже нет. Есть общий милитаристский угар, в котором люди одновременно ощущают себя и гражданами государства, и членами церкви – и не разделяют это. Парадокс в том, что фактически речь о новой религии, где функцию церкви берет на себя государство: государство становится тем, через что Бог "действует на земле", а церковь превращается в богослужебный придаток.
Российский пример интересен тем, что и формально церковь отделена от государства, и общество в России в целом очень нерелигиозно, по сравнению с Европой. Но при этой секулярности государство продвигает модель, близкую к иранской: церковная и государственная власть становятся неотделимы, форма теократии. Путин рассуждает уже не как госслужащий, а как проповедник. А патриарх, когда говорит про "изменников Родины", звучит как руководитель силовой структуры. Это стилистическая подмена, за которой стоит подмена смысловая.
– В обществе отношение к войне неоднозначное. Как появление таких икон влияет на общину, если там есть люди, которые не поддерживают войну?
– Люди ведут себя по-разному. Есть три модели. Первая – люди совсем уходят из церкви или перестают участвовать в богослужении. Вторая – люди уходят из храмов, где открыто проповедуют "священную войну", и ищут более нейтральные места (открыто антивоенных храмов уже практически нет). Третья – люди остаются, потому что привыкли к храму, общине, священнику. Даже если взять как пример храм, где служил отец Алексей Уминский: после того как его изгнали и поставили его духовного антипода, какое-то количество людей все равно осталось – потому что там были и другие, "старые" священники, которых они знали. Часть ушла, часть осталась.
"Эти иконы исчезнут довольно быстро"
Иконы с неоднозначным контекстом вряд ли могли появиться в храме помимо воли настоятеля.
– В России храмы устроены вертикально: если на Западе центр решений – приходской совет, то у нас последнее слово обычно за настоятелем, в том числе потому, что он часто оплачивает храмовые иконы. Конечно, бывает, что иконы дарят. Но дарят не "в любой храм": даритель выбирает храм по причине – и часто потому, что есть связь с настоятелем. Мне трудно представить, что эти иконы появились вопреки воле настоятеля, – говорит Кордочкин.
Иконописец Александр отмечает, что поддержка войны в Украине транслируется с самого верха церковной иерархии, поэтому такого рода инициативы не вызывают сопротивления внутри церкви:
– Если говорить о Русской православной церкви как институции, и о том, что ее представляет патриарх Кирилл, то он достаточно ясно выражает позицию. И я так понимаю, что многие "встают под козырек" и принимают тот консенсус, который им озвучивают. Русская православная церковь исторически во многом следовала правилам жизни, которые устанавливает власть – и церковная, и светская. И в советское время тоже: она существовала в рамках, заданных государством, и привыкла к этому режиму.
При этом, напоминает иконописец, в христианстве издревле существует практика переписывать иконы, когда их содержание перестает соответствовать политическому моменту. Яркий пример – Pala d’Oro в соборе Святого Марка, где на эмалевом изображении дожа Орделафо Фальеро позднее заменили голову и добавили нимб. Другой характерный пример – мозаики в базилике Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне: после перехода города под византийскую власть из композиции убрали фигуры Теодориха Великого и его двора, заменив их нейтральным декором. На колоннах до сих пор заметны "руки" удаленных персонажей.
– Многие иконы, фрески и мозаики переделывались со временем, потому что изменились исторические реалии. Соответственно и здесь мы можем говорить о потенциальной смене реалий и потенциальном в этой связи "исправлении" изображения. Так сказать, изображение со сроком годности, равным сроку режима (ну или почти), – считает Александр.
С тем, что псковские иконы с десантниками не навсегда, согласен и Андрей Кордочкин:
– Политическая ситуация изменится – история не знает неизменных политических ситуаций. Но церковное сообщество по природе довольно инерционное: перемены приходят туда последними. С другой стороны, российское церковное сообщество традиционно умеет довольно быстро реагировать на перемены в обществе. Думаю, если начнутся суды над военными преступниками, эти иконы исчезнут довольно быстро.
"Это больше, чем оправдание деяний". На православных иконах появились участники вторжения в Украину
Поделиться
Поделиться