«С кулаком расправились по всем правилам»

В результате отбросили сельское хозяйство страны на десятилетия назад и уничтожили миллионы людей

«Что может быть общего между «политикой» унтера Пришибеева и политикой партии, опирающейся на добровольность и учет местных особенностей в деле колхозного строительства? Ясно, что между ними нет и не может быть ничего общего. Кому нужны эти искривления, это чиновничье декретирование колхозного движения, эти недостойные угрозы по отношению к крестьянам? Никому, кроме наших врагов! К чему они могут привести, эти искривления? К усилению наших врагов и к развенчиванию идей колхозного движения. Не ясно ли, что авторы этих искривлений, мнящие себя «левыми», на самом деле льют воду на мельницу правого оппортунизма?»

Из статьи Сталина «Головокружение от успехов». Опубликована в «Правде» 2 марта 1930 года.

Когда-то (в 1988 году) я писал в «Известиях» о невероятном процессе, которому был свидетелем: сталинский военный прокурор Шеховцов подал в суд на писателя Адамовича за то, что тот публично назвал Сталина преступником. Шеховцов требовал от Адамовича таких же публичных извинений, а также того, чтобы впредь «на определенные темы» писали только проверенные люди. Суд шел весь день. В иске прокурору отказали. Приговор Свердловского районного суда Москвы, насколько мне известно, не отменен.

Но я о другом. Во время перерыва, в коридоре, Иван Тимофеевич Шеховцов поделился воспоминанием. Семью его, оказывается, тоже раскулачили, и сам он едва в эшелоне ссыльных не умер. «Но выступил Сталин со статьей» — и семью вернули.

Кто-то, значит, раскулачил. А вернул — Сталин. Одно неоспоримо: Сталин прекрасно понимал, что делает. А что до хороших, правильных слов, то мало ли товарищ Сталин наговорил их и написал. Но известен случай, когда крестьянина арестовали за то, что он эту самую сталинскую статью «Головокружение от успехов» односельчанам вслух читал.

Между тем голова у страны все кружилась и кружилась. С чего бы?

Как решали «историческую задачу»

Экспорт хлеба был главным источником валюты для СССР, а ее требовалось все больше и больше. Требовались новые и новые «тысячи снарядов, взрывающих старый буржуазный мир и прокладывающих дорогу новому социалистическому укладу», как сказал тот же товарищ Сталин на XV съезде партии.

Но выполнению задачи очень мешал НЭП — новая экономическая политика, вынужденное отступление, «передышка» в нескончаемой битве за новое общество. Деревня, к сожалению, «тысячи снарядов» по разным причинам подносить отказывалась.

В 1927 году Сталин отправился в длительную командировку в Сибирь — выбивать хлеб. Так там ему старик-крестьянин издевательски предложил: «А ты попляши! Тогда хлеба дадим…»

Кому такое понравится? Сталину не понравилось, и он решил, что надо принимать меры и с НЭПом кончать. Пожалуйте в колхоз, как говорится.

Секретари Курского и Россошанского округов советовали партийным и советским работникам: «Главное — не бойтесь перегибов, не беда, если заденете середняка, лишь бы кулак не остался»; «Лучше перегнуть, чем недогнуть»… Руководитель орггруппы ЦК ВКП(б), посланной в Вологодский округ Северного края, на заседании контрольной комиссии указывал: «Перегибов в отношении середняка бояться нечего, так как остальные середняки скорее пойдут в колхоз и будут бояться выходить из колхозов».

Председатель Колхозцентра Г. Каминский на совещании представителей районов сплошной коллективизации 14 января 1930 года обнадеживал слушателей: «Если в некотором деле вы перегнете и вас арестуют, то помните, что вас арестовали за революционное дело».

Каминского, как и самых активных адептов коллективизации (секретарей обкомов-лидеров Б. Шеболдаева, И. Варейкиса, М. Хатаевича) в годы Большого террора вообще расстреляют. Не за эти «перегибы», правда. Но и «перегибов» никто не боялся — не так были воспитаны.

Уже к февралю 1930 года в РСФСР насчитывалось 952 района сплошной коллективизации, или половина всех административных районов страны. А к концу этого же года были коллективизированы почти две трети крестьянских хозяйств и обобществлены четыре пятых посевных площадей. Исходя из этих формальных показателей, январский (1933 года) Пленум ЦК ВКП(б) сделал вывод, что к концу первой пятилетки была решена «историческая задача перевода мелкого, индивидуального раздробленного крестьянского хозяйства на рельсы социалистического крупного земледелия».

Это, конечно, была пиррова победа.

В начале 1930 года в Тюменском округе Сибири жители деревни, вооруженные вилами и кольями, вломились в избу бедняка Поступинского, который был членом налоговой и хлебозаготовительной комиссий. Сначала его топтали ногами, потом вытащили на улицу и утопили в проруби. В деревне Новопокровка Быстроистокского района Сибири крестьяне подожгли дом секретаря партийной ячейки — уполномоченного по хлебозаготовкам. Когда он попытался выбежать из горящего дома, его поймали, избили и бросили обратно в огонь, чтобы сгорел заживо. В одной из деревень Рубцовского округа Сибири крестьянина, принимавшего активное участие в коллективизации, «выследили и порешили», после чего убийцы вломились в его дом, убили жену и детей, а потом сожгли избу. Случаи самосуда зафиксированы в Брянске, Перми, на Средней Волге, в Подмосковье…

В 1929 году в антиколхозных выступлениях приняли участие 244 000 крестьян. А по данным 1930 года, только в РСФСР их насчитали 2 468 625 человек.

По количеству бунтов лидировала Украина: только в марте 1930 года там было зафиксировано 2945 выступлений, большинство из них — весьма крупные, общее число их участников приближалось к миллиону.

Уже за первый квартал 1929 года на Украине ОГПУ зафиксировало 144 случая массовых выступлений. Восстание в Тульчинском округе, охватившее 189 селений, официальные источники назвали полной анархией. По всему округу крестьяне блокировали или разрушали здания сельсоветов. В Джулинском районе вооруженная группа местных жителей захватила власть, объявив себя «диктаторами района». После того как мятежники согласились на проведение переговоров с ОГПУ, они были арестованы, что вызвало новую сходку, на сей раз в райцентре Соболевка, где толпа из 600–700 человек потребовала освободить арестованных. Милиция открыла по собравшимся огонь, 20 человек были арестованы.

Жестокость обеих сторон до сих пор ужасает.

В украинских деревнях Ново-Лазаревка и Ново-Скелеватка Криворожского округа причиной бунтов, вспыхнувших в конце ноября 1929 года, стали зверства районных властей. Так, в Ново-Лазаревке власти арестовали 10 человек, выступавших против заготовок зерна, заперли их в заброшенном доме и заколотили двери и окна, чтобы никто не мог передать им еду и питье. Старухе, которая заявила, что покончит жизнь самоубийством, если у нее заберут последние запасы хлеба, секретарь райкома партии ответил: «Иди вешайся! Дайте ей веревку, пусть повесится… От этого революция не пострадает».

В той же Ново-Скелеватке посадили под арест местных членов комиссии по заголовкам, которые отказались применять силу против своих соседей. После этого заставили всех жителей провести ночь на морозе, избив их и отобрав у них последнее зерно. Некоторых крестьян вынудили голыми танцевать под аккордеон, а тех, кто не отдал запасы, заставили носить на груди таблички с позорящими их надписями.

О том, как шло раскулачивание и выселение кулаков, свидетельствуют многочисленные документы партийных и карательных органов. В сообщении из Сибири, переданном Сталину, говорилось: «Работа по конфискации у кулаков развернулась и идет на всех парах. Сейчас мы ее развернули так, что аж душа радуется; мы с кулаком расправляемся по всем правилам современной политики, забираем у кулаков не только скот, мясо, инвентарь, но и семена, продовольствие и остальное имущество. Оставляем их в чем мать родила».

Председатель ГПУ Украины В. Балицкий 25 января 1930 года писал в Москву, что в Одесском, Николаевском, Херсонском округах раскулачивали середняков, высылали «глубоких стариков и старух, беременных женщин, инвалидов на костылях и т.д.». Акция эта была настолько жестокой, что в Николаевском округе некоторые коммунисты и комсомольцы «отказывались от проведения раскулачивания, а один комсомолец сошел с ума при проведении этой операции». Это написал человек, которого трудно заподозрить в сострадании к классовым врагам. Его, конечно, тоже расстреляют и потом даже не реабилитируют. Жестокость Всеволода Балицкого войдет в фольклор, его назовут Гильотиной Украины.

Зато появились новые праздники. Их, чтобы не заморачиваться, привязали к русским православным. Покров Пресвятой Богородицы, отмечавшийся 14 октября, в 1929-м и в 1930-м назвали Днем коллективизации. Троица стала Днем русской березки, Ильин день — Днем электрификации, а Пасху следовало отмечать как Праздник первой борозды…

В 1932 году Политбюро санкционировало выселение 1100 семей из Калмыкии, 300–400 единоличных хозяйств из Нижневолжского края на Север, 200 семей с Северного Кавказа в Западную Сибирь, 500 семей из Одесской области, 300 — из Черниговской… Всего в том году было перемещено в спецпоселения 71 236 человек, в 1933-м — уже 268 091 человек.

И если в начале операции по выселению разрешалось детей до 14 лет оставлять на месте у родственников, то вскоре этот возраст был понижен до 10 лет. На запрос прокурора Западно-Сибирского края в Прокуратуру РСФСР, можно ли несовершеннолетних детей раскулаченных или детей спецпереселенцев, достигших в ссылке совершеннолетия, но лишившихся родителей в результате смерти, возвратить в родные места, заместитель прокурора республики Герасимов строго разъяснил: «Вам должно быть известно, что раскулачиванию и ссылке подвергалось кулацкое хозяйство (двор), а не только его глава. Никаких «добровольно следовавших в ссылку» несовершеннолетних и совершеннолетних членов семьи, таким образом, быть не может… Совершенно ясно, что все перечисленные Вами в пп. 1, 2 и 4 категории возвращению не подлежат».

Согласно пропагандистской легенде, именно кулаки яростно сопротивлялись коллективизации. Но вот строки из отчета ОГПУ о классовом составе участников восстаний в Лужском округе Ленинградской области (1929–1930 годы). Среди участников 274 «антиколхозных массовых выступлений» 29,2% составляли кулаки, 51,1% — середняки и бедняки, 7% — священники и 5,1% — местные советские работники. Жители деревни выступали во время массовых волнений единым фронтом. Даже ОГПУ пришлось признать, что жестокие притеснения народа привели к поддержке кулаков «со стороны более или менее значительных масс бедноты и середнячества».

«Головотяпы» за работой

Перед лицом фактически развернувшейся гражданской войны сталинское руководство решило сманеврировать. Политбюро ЦК ВКП(б) поручило Сталину выступить с той самой статьей «против перегибов», которая и была опубликована 2 марта 1930 года («Головокружение от успехов»). Конечно же, Сталин всю вину взвалил на местных работников, обвинив их в головотяпстве. И уже после статьи декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1930 года принял еще более высокие «контрольные цифры». В среднем по СССР планировалось охватить коллективизацией не менее половины крестьянских хозяйств.

Как только колос начал наливаться, на поля ринулись «парикмахеры» — прежде всего матери, которые под утро шли стричь незрелые колосья, чтобы сварить из них хоть какую-то кашу и накормить детей.

Тогда и появился сталинский указ «семь восьмых» (от 7 августа 1932 года), предусматривающий смертную казнь за «хищение соцсобственности» (10 лет — при смягчающих обстоятельствах). По указу «о пяти колосках», как его называли крестьяне, с августа 32-го по январь 33-го было осуждено 56 тысяч человек (из двух тысяч расстрельных приговоров более тысячи было приведено в исполнение).

Заметка из карагандинской «Большевистской кочегарки». 16 сентября 1932 года. Приведу ее полностью:

«Суд над кулаками — расхитителями колхозной картошки.

12 сентября в клубе с. Тихоновка небывалое количество людей. Они пришли на показательный процесс над хищниками колхозного имущества Погореловым Григорием Ивановичем и Косовым Василием Николаевичем.

Погорелов — ярый кулак, вел гнусную агитацию среди колхозников с. Тихоновка о том, что «борьба с потерями не обязательна» и т.д. 25 августа Погорелов решил похитить для спекуляции на базаре колхозную картошку. Это ему не удалось. Затем Погорелов составил новый план хищения, но совместно с Косовым. План заключался в том, чтобы 31 августа ночью, примерно в 12 часов, похитить картошку. План стал приводиться в действие. Они похитили больше 20 килограммов картошки, но на обратном пути преступники были задержаны.

Выездная сессия облсуда нашей области в составе председателя Карцева и заседателей Ковалык и Балгабекова приговорила: к Погорелову Григорию Ивановичу применить высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества, Косова Василия Николаевича подвергнуть заключению в Карлагерь сроком на 10 лет».

Проведение сплошной коллективизации в кочевых и полукочевых районах Казахстана и Средней Азии было связано с насильственным переводом кочевников на оседлость. В Казахстане и Таджикистане начались откочевки не только в другие районы, но и за рубеж — в Китай, Афганистан. Из Казахстана, например, откочевало около 400 тысяч хозяйств, то есть не менее двух третей имевшихся к концу 20-х годов. Поголовье скота за три года сплошной коллективизации сократилось в 9–10 раз (с 36–40 млн до 4 млн голов).

Массовый падеж продолжался с 1928 года, когда были приняты первые «чрезвычайные меры» по хлебозаготовкам, до голодного 1933-го. На XVI съезде партии в 1930 году нарком земледелия Яковлев сообщил, что за год — с марта 1929-го по март 1930-го — поголовье крупного рогатого скота в стране сократилось на 1/5, дойных коров — на 1/8, овец — на 1/3 и свиней — на 2/5.

По данным ОГПУ, в Центрально-Черноземной области было забито столько скота, что крестьяне кормили свиней мясом. Потери по всей стране были беспрецедентными.

В конце 1929 года в Кузнецком округе в Сибири крестьяне разорили 148 тысяч ульев, лишь бы они не достались колхозу. На Кубани уничтожали фруктовые сады. После введения чрезвычайных мер крестьяне начали сокращать свои посевные площади.

Секретарь ЦК компартии Казахстана Ф. Голощекин лично объехал 10 районов. О проведении под его руководством коллективизации и раскулачивания в Казахстане вспоминают с чувством ненависти и ужаса. В 1933 году неподалеку от Кустаная будущему писателю Мусрепову встретился по дороге один из многих опустевших городков из юрт. У этого странного на вид поселения были свои улицы, на каждой юрте — свой номер. Все как в городе. Висели таблички: улица имени Курамысова, имени Ерназарова, имени Исаева, имени Рошаля… Каждая улица называлась именем какого-нибудь казахстанского божка. А сам городок носил имя товарища Голощекина.

Людей в городке не было: все вымерли.

Наркома Яковлева тоже расстреляли. Голощекина расстреляли. Оба реабилитированы. Габит Мусрепов прожил долгую и счастливую жизнь. Много лет работал редактором разных газет и журналов, секретарем и первым секретарем правления Союза писателей Казахстана, членом правления Союза писателей СССР. Был также членом ЦК КП Казахстана и председателем Верховного Совета Казахской ССР. Герой Социалистического Труда.

«Перегибы и неправильности»

Сельскому хозяйству страны был нанесен беспрецедентный урон, от которого оно не могло оправиться все годы советской власти. Только в период сплошной коллективизации около 9,5 млн крестьян бежали в город, абсолютное большинство из них составляли молодые трудоспособные мужчины. И уже невозможно точно узнать, сколько крестьян просто исчезло в те годы.

В период с конца 1929 года до лета 1930-го на имя Сталина пришло 50 000 крестьянских писем с жалобами, председатель ВЦИК Калинин («всесоюзный староста») получил еще больше — около 85 000. Прокурора РСФСР тоже завалили письмами: в феврале 1930 года он получил 2862 жалоб, а в марте — еще 5287. Прокурор заявил, что большинство жалоб касалось «перегибов и неправильностей». Из 28 700 проверенных тогда писем 13 100 были признаны обоснованными.

В результате 5 апреля 1930 года нарком юстиции М. Янсон издал приказ о создании «специальных групп прокуроров и членов суда, уполномоченных принимать решения в наиболее неблагополучных регионах» по жалобам крестьян касательно раскулачивания. Таким образом, некоторым подателям петиций повезло: их дела были пересмотрены и прекращены. Из 46 261 семьи, депортированной на север, 35 000 подали петиции в комиссии по рассмотрению жалоб; десятая часть из 23 000 семей были признаны «раскулаченными неверно», а еще в 12,3% случаев получили характеристику «сомнительных».

Приказ скоро был отменен. Нарком Янсон — расстрелян.

И еще некоторые итоги. Численность крестьянских хозяйств и население деревни заметно сократились.

Миллионы людей были разорены и сосланы в северные и отдаленные районы страны; еще больше людей, спасаясь от насильственной коллективизации и раскулачивания, бежали из деревни в города и промышленные центры.

Голодающие деревни были оцеплены войсками, из них никого не выпускали. Между тем «друзья СССР» во всем мире с негодованием опровергали клевету о голоде, распространяемую «врагами социализма». Бернард Шоу, который в начале 30-х годов совершил ознакомительную поездку в СССР, писал, что слухи о голоде в России — выдумка, и он убедился, что Россия никогда раньше не снабжалась так хорошо продовольствием, как в то время, когда он там побывал.

Несмотря ни на что, Сталин настаивал на продолжении экспорта хлеба в страны Европы. Если из урожая 1928 года было вывезено за границу менее 1 млн центнеров зерна, то в 1929 году — 13 млн центнеров, в 1930 году — 48,3 млн, в 1931 году — 51,8 млн, в 1932 году — 18,1 млн центнеров. Даже в самом голодном 1933 году в Западную Европу было вывезено около 10 млн центнеров зерна. При этом советский хлеб продавался в условиях экономического кризиса в странах Европы фактически за бесценок. А между тем и половины вывезенного в 1932–1933 годах за границу зерна, утверждают специалисты, хватило бы, чтобы уберечь все южные районы от голода.

***

Кто-то, правда, через оцепления прорывался — в города, куда этих людей не пускали, где для них тоже не было работы и хлеба.

«Большей частью это раскулаченные мужики из-под Тулы, Воронежа, Курска, Орла, со всей Украины. Вместе с ними в наши северные места прибыло и южное словечко «куркуль».

Куркули даже внешне не походили на людей.

Одни из них — скелеты, обтянутые темной, морщинистой, казалось, шуршащей, кожей, скелеты с огромными, кротко горящими глазами.

Другие, наоборот, туго раздуты — вот-вот лопнет посиневшая от напряжения кожа, телеса колышутся, ноги похожи на подушки, пристроченные грязные пальцы прячутся за наплывами белой мякоти.

И вели они себя тоже не как люди.

Кто-то задумчиво грыз кору на березовом стволе и взирал в пространство тлеющими, нечеловечьми широкими глазами.

Кто-то, лежа в пыли, источая из своего полуистлевшего тряпья кислый смрад, брезгливо вытирал пальцы с такой энергией и упрямством, что, казалось, готов был счистить с них кожу.

Кто-то расплылся на земле студнем, не шевелился, а только клекотал и булькал нутром, словно кипящий титан.

А кто-то уныло запихивал в рот пристанционный мусорок с земли…

Больше всего походили на людей те, кто уже успел помереть. Эти покойно лежали — спали».

Так описывает свои детские впечатления 1933 года один из самых совестливых русских писателей ХХ века — Владимир Федорович Тендряков. В этом же страшном рассказе («Хлеб для собаки», опубликованном уже после смерти писателя) Тендряков обронит: «Уже взрослым я долгое время удивлялся и гадал: почему я, в общем-то впечатлительный, уязвимый мальчишка, не заболел, не сошел с ума сразу же после того, как впервые увидел куркуля, с пеной и хрипом умирающего у меня на глазах».

Вот в этом — главный вопрос, ответа на который мы себе так и не дали до сих пор. Как, почему все мы, жившие и выжившие в ТАКОЙ СТРАНЕ, не заболели, не сошли с ума — после всего, что видели, а не видели — так узнали, услышали, прочитали? Какие механизмы самосохранения включили, неведомые ни психологии, ни психиатрии?