Как разработчик видеоигр из Воркуты не смог избежать призыва, попал на линию фронта, а затем дезертировал и сейчас создает политический симулятор

В феврале 2025 года благодаря решению алтайского суда стало известно, что солдат срочной службы агитируют подписывать контракт по прямому указанию Министерства обороны. На деле агитация часто сменяется принуждением, и призывники регулярно оказываются на войне против своей воли. У некоторых из них, как у 22-летнего воркутинца Тимура Прозорова, получается бежать с фронта и скрыться за рубежом. Корреспондент «Новой газеты Европа» поговорил с дезертиром о том, как тот провел девять месяцев на одном из самых опасных участков фронта — на левом берегу Днепра, где российская армия ведет речную войну с массовым использованием дронов, как ему удалось совершить побег и что за видеоигру про «маразматика, загубившего сотни тысяч жизней ради своих амбиций», он делает сейчас.

Воркутинские ящеры

Тимур Прозоров родился и вырос в Воркуте, но всегда хотел уехать оттуда: год за годом всё дорожало, работы становилось меньше, а с началом войны стали закрываться даже «Пятерочки» и «Магниты». Если бы он знал, через что ему придется пройти, прежде чем он покинет родную страну.

В 2023 году Тимур закончил Воркутинский политехнический техникум по специальности «системный администратор».

— Мне нравится настраивать серверы, налаживать автоматизацию, хотелось стать полноценным квалифицированным инженером. Год я работал в том же техникуме, затем ушел делать игры, — рассказывает Тимур.

Он собрал команду, и меньше чем за год они разработали видеоигру «Русы против Ящеров: Арена», вдохновившись псевдоисторическими лекциями «профессора» Багирова — давним интернет-мемом, иронизирующим над сторонниками теорий заговора.

Вскоре реальность поставила Тимура в обстоятельства, похожие на эту игру, только роль «ящеров» сыграла российская армия.

В конце лета 2024-го Тимуру пришла повестка на срочную службу с требованием явиться в ноябре.

— У меня абсолютно не было желания служить. С 2014 года всё связанное с войной в Украине вызывало у меня негативные эмоции. В общении с друзьями и родственниками я давал понять: буду уезжать, здесь мне делать нечего. Мне противно нарушение права человека на жизнь. Сама идея о защите людей в Украине от якобы притеснений по языковому признаку кажется мне надуманной. Смотреть надо не на историческую справедливость, а на современные реалии: есть границы 1991 года, они ратифицированы, и вторгаться и нарушать их неприемлемо, — объясняет свою позицию Прозоров.

Денег у Тимура не было ни на жизнь в эмиграции, ни на адвоката, чтобы отбиться от призыва. Не было и на взятку: продвигать игру из-за санкций было почти невозможно, а казахстанский банк, через который он выводил деньги с продаж, отключили от SWIFT. Тимур обратился в «Идите лесом», но правозащитники лишь подсказали, как уехать. Что делать дальше, было неясно, тем более что в безопасных странах беглым призывникам редко одобряют политическое убежище.

Последняя надежда была на проблемы со здоровьем: он подготовил справки о плохом зрении, проблемах с давлением и желудком. Но медкомиссия в военкомате всё равно признала его годным. Возможности бежать у него тогда не было, поэтому в назначенный день он явился на пункт сбора по повестке.

Принуждение к контракту

9 декабря 2024-го Тимура повезли в 126-ю гвардейскую часть в Крыму, где срочников сразу же стали агитировать подписывать контракт — сначала добровольно. Им говорили, вспоминает Тимур, что взвод, который они приехали замещать, погиб в пьяном ДТП. Потом признались, что солдат окружили и взяли в плен. Доверия эти рассказы не вызывали — призывники соглашались на контракт в основном из-за денег.

— Идейные есть лишь среди офицеров, майоров и полковников, сидящих в кабинетах на вольготных условиях. Тебе в лесу, в блиндаже, нельзя ни купить еду, ни сходить в столовую, а офицер может спокойно выезжать в город или домой.

Понятно, что он кажется более идейным: оторван от реальности и ужасов не видит, — говорит Тимур.

По его словам, когда поток добровольцев, прибывающих в часть, иссяк, «пряник» сменился «кнутом». Срочников выматывали «по уставу»: заставляли постоянно отжиматься и стоять в наряде по 14 суток подряд. Солдат «подбадривали» ударами в живот и пощечинами, приговаривая: «Надо подписывать [контракт], Родина зовет».

— Раз в три дня еще подходили и говорили: «Ты не мужик, что ли? Давай подписывай», — рассказывает Прозоров. — Если на контакт не идешь, то «либо сам подписываешь, либо за тебя это сделаем, кандидатуру твою уже выбрали». То ли всерьез, то ли в шутку... Слишком далеко, впрочем, не заходили.

Тимур объясняет, что наряды начинались в полдень и заканчивались через сутки. После этого солдаты должны были являться на инструктаж, а потом их вновь ставили в наряд. Он вспоминает, что времени не выделяли ни на еду, ни на сон. Пытка, правда, немного облегчалась тем, что под вечер офицеры уходили отдыхать, сослуживцев можно было попросить принести «Сникерс» или «Доширак» и прикорнуть, но ненадолго: ночью с проверкой приходил дежурный части. Наряд Тимура продолжался восемь дней, с перерывом лишь на один. Он не выдержал и подписал контракт:

— Я решил выбрать меньшее из зол — 36-й инженерно-саперный полк, который не должен был находиться непосредственно на линии боевого соприкосновения, максимум в пяти-десяти километрах, — и сразу же искать способы сбежать, — объясняет свою логику Тимур. — Контрактник хотя бы может выходить в город, получает довольствие, может уехать в отпуск и что-то придумать.

«Обучение» и «экипировка»

Через две недели после того, как Тимур согласился, его вместе с сослуживцами отвезли в часть под Новоозёрным в Крыму, оттуда их должны были переправить на прифронтовую территорию. Но на них была «офиска» — обычная зеленая форма, и командование боялось получить выговор за новобранцев, одетых не по уставу.

— Они нашли форму на «Авито» за 500 рублей: вся рваная, обгоревшая, измазанная в бензине, застежки не работали, в паху у меня была дырка, — вспоминает мой собеседник. — Нас отправили на обучение под Каланчаком в Херсонскую область — [там] не хватало пилотов дронов, и шел срочный набор. Поселили в блиндаже и отправляли в «лабораторию» (место сборки и обслуживания дронов. — Прим. ред.), тренировали на симуляторах, чтобы выяснить, пригодны ли мы вообще. Но потом забирали всех под предлогом «если не захочешь так, пойдешь в штурм».

«Обучение» длилось всего три дня, и Тимура с сослуживцами вернули обратно в Крым на дообмундирование. Экипировку предстояло купить за свой счет, а зарплата еще не поступила, так что деньги пришлось просить у родственников.

Тимур горестно вспоминает решение сэкономить на спальном мешке: после ночевок на морозе у него до сих пор иногда немеют ноги.

Из Крыма Тимура отправили в штаб батальона в бывшем винограднике под Новоалександровкой в Херсонской области. Там ему вновь предстояло стоять в нарядах.

— Ночью военная полиция привезла человека, который должен был ехать на задание, но забухал, бутылку не спрятал и попался на КПП. Его посадили в яму (в полевую тюрьму под открытым небом для проштрафившихся военных. — Прим. ред.), чтобы протрезвел, нас поставили охранять — посреди ночи в январе. Он, значит, лежал в спальнике, отсыпался, а мы стояли на морозе, — вспоминает Прозоров.

Вскоре Тимура вызвали на «лабораторию», где он познакомился со своим будущим расчетом: с «Вирусом» и «Домовым». «Вирус», по совпадению, тоже был геймдевелопером, много работал с компьютерами, отсюда и позывной. Тимур получил вампирское прозвище «Цепеш» за характерную форму зубов. «Домового» же, по воспоминаниям Тимура, так называли, потому что он был «расхлябанным, просто шел по волне», а также был постоянно накурен.

Наркотики на фронте, по его словам, — обычное дело: траву курил каждый третий, некоторые предпочитали «соли». Но абсолютным фаворитом был противосудорожный препарат, который в больших дозах работал как стимулятор: возрастала физическая подвижность и поднималось настроение. В России его цена около 1000 рублей за банку, а на позициях продавали за три-четыре тысячи.

«Мясные» лодки

Тимура командировали поочередно в Пищановку, Подстепное, Олешки и Крынки (населенные пункты в Херсонской области) — запускать дроны с минами на противоположный берег. По его словам, он налаживал антенны и выставлял дроны, до последнего избегая пилотирования, ведь именно на управляющем «птицей» лежала основная ответственность за сбросы мин и результативность. Командование требовало делать семь вылетов в день, теряя не больше двух дронов, — иначе могли отправить «на лодку» или перевести в штурмовые подразделения.

Отправка на упомянутую «лодку» в российских частях близ Днепра — это местный аналог отправки в штурм. Раз в две-четыре недели и ВС РФ, и ВСУ пытались занять стратегические точки на противоположном берегу — реку надо было пересекать на весельных лодках. Тимур утверждает, что за всё время, пока он был на войне — с января по сентябрь 2025 года, — ни одна такая попытка не увенчалась успехом: «лодка» фактически была смертным приговором.

— В блиндаже было шесть человек, двое из них пили алкоголь, — вспоминает один из таких случаев Тимур. — Командир части на пьянку реагировал крайне негативно, если это делали рядовые бойцы. С пьяными офицерами ничего не бывало, а солдаты попадали под разнос.

«На лодку» отправили всех шестерых. «Если не пили — чего не остановили?» — любимая формулировка начальства. В итоге шестеро «двухсотых», другого исхода быть не могло.

Тимур объясняет почему: лодку для пересечения реки запускали по узкой речке Конке, впадающей в Днепр с юга. Однажды штурмовое подразделение выставляло на нее плавучий дрон БЭК (безэкипажный катер), которым должен был управлять расчет Тимура, — и уже через две минуты его уничтожили украинские дроны.

— Единственный путь, чтобы донести лодку до речки, — это заезд на Антоновский мост, — рассказывает Тимур. — По открытой болотистой местности не дойти: раньше «отработают». Даже если лодку на воду поставили, дальше два препятствия: с оккупированной стороны наши же сослуживцы скидывают «путанки» — веревки с грузиками, которые наматываются на мотор, — и всё, приехали... Допустим, Конку волшебным образом проплыли, дальше — Днепр, очень большое открытое пространство, течение сильное, быстро его не преодолеть. Лодку хорошо видно, и она становится простой мишенью.

Как-то раз Тимур лично наблюдал участь «лодочников», просматривая трансляцию с камеры дрона. Российский отряд поплыл по Днепру на Херсон со стороны поселка Дачи — и примерно на трети пути в посудину влетела украинская «птица», убив всех четверых членов экипажа.

Песок и камни вместо мин

Альтернативным наказанием был перевод в постоянно находящийся под атакой ВСУ поселок Дачи, прямо у кромки берега Днепра. О нем Тимуру рассказывали разведчики. Военных оттуда не эвакуировали — некоторые находились там около двух лет. Даже припасы доставляли туда исключительно сбросами с дронов. Прозоров описывает «суицидальные» задачи, которые ставили там перед российскими военными:

— Под Антоновским мостом солдаты ВСУ иногда делали вылазки на левый берег. [Чтобы помешать этому], до участка моста через Днепр из Олешек должна была доехать радиоуправляемая тележка и подорвать остатки бетонной конструкции. Задачу ставили так: «Разбирайтесь, как хотите, она должна доехать». В мосту много дыр от обстрелов, и она, естественно, застревала. Делать нечего — бегали, доставали и подпинывали ее ногами. Но чаще, чтобы жизнью не рисковать, сами же по ней и «отрабатывали» втихаря от начальства — мол, уничтожил противник. То же наши расчеты делали с БЭКами, которые были плохо собраны и глохли, а командиры приказывали штурмовикам лезть в лодку и их доставать. Людей просто было жаль: они чуть ли не вплавь по Конке идут, а этим (командованию и сборщикам оборудования в «лабораториях») ничего не объяснишь, — рассказывает дезертир.

Требования, по мнению Тимура, были невыполнимыми: дронам мешали украинские средства радиоэлектронной борьбы, а российские РЭБ оставляли желать лучшего. Однажды плохо собранный дрон чуть не убил «Вируса», который, не соблюдая технику безопасности, проверял его не на полу, а на коленях, и дрон, взлетая, распорол ему руку от кисти до локтя. «Вируса» не лечили, а только перебинтовали и на следующий день заставили раненой рукой управлять дроном, который он неизбежно потерял.

Проблемы возникали и с боекомплектом, больше всего с «джониками» — минами с электронными взрывателями, реагирующими на изменения магнитного поля. Активаторы МАГ-3 для них часто бывали разряженными.

Тимур вспоминает, как в Крынках мина взорвалась через десять секунд после подключения, уничтожив дрон и чудом не убив человека, который его выставлял.

Чтобы избежать отправки в штурм, расчеты придумали способ рисовать отчетность — «кругаля». Пилот вылетал один раз и вместо возвращения «птицы» на перезарядку наматывал круги между местом дислокации и точкой сброса. Затем видео с камеры дрона нарезали и отправляли наверх с отчетом про несколько вылетов. Тимур объясняет, что командир роты отвечал головой за частоту вылетов, поэтому закрывал глаза на «кругаля».

Тимур производил впечатление послушного и неконфликтного военного, ему доверяли следить за учетом боезапаса, чем он пользовался, чтобы иногда не взводить мины или вовсе заменять содержимое корзинок дронов на камни, песок или палки, — пилот не замечал подмены, если вес содержимого корзины не менялся. Говорит, это было возможно, только когда рядом не было других подразделений, которые бы увидели, что он делает. Иначе был риск получить статью за госизмену.

«Лепестки» в городском парке

Замена боеприпасов на пустышки имела большой смысл: основные точки сброса мин находились в Садовом, Приднепровском и Антоновке — жилых районах близ Херсона. Правозащитники Human Rights Watch сообщали, что из-за таких сбросов часто погибают мирные жители. Тимур добавляет, что гражданские гибли и на левом оккупированном Россией берегу.

Так, одной июльской ночью 2025 года в Олешках один из расчетов плохо закрепил корзинку с минами ПФМ-1 и ПФМ-2, мелкими противопехотными снарядами, известными как «лепестки», и те рассыпались в парке перед жилым домом, где базировались российские военные. На одной из мин подорвался местный курьер, который возил еду и лекарства в Олешки по частным заказам.

— Но никого не наказали, было неясно, кто именно виноват, — говорит Прозоров. — Из дома летало несколько расчетов. Если падали наши «лепестки», я старался их ликвидировать, но если полет ночной, то самому может не поздоровиться, а способов связи с местными, кроме как предупредить жителей дома, нет. Мина ПОМ-2 выстреливает патрон и выпускает «нитки» — если хоть одну задеть, взрывается мощнее «лепестков». Был случай, когда она выпала с дрона возле дома в кусты, а там в здании напротив ходят коммунальщики. Пришлось рискнуть и ее разминировать. Мне еще говорили: «Нафиг ты это делаешь?» — а я не хотел, чтобы пострадали местные.

Другие, наоборот, намеренно целились в жителей. Он вспоминает, как к ним с «мастер-классом» приехал известный российский дроновод с позывным «Буратино», которого Минобороны в своем телеграм-канале называет «героем»:

— Мы располагались в жилом доме у завода в Олешках, — говорит Тимур. — [Буратино] работал на оптоволоконном кабеле, а не на радиосвязи. При мне был случай, когда он перелетел через Антоновский мост и, пока искал цель, леска у него закончилась. И он просто ударил по жилому дому — думаю, целенаправленно.

Заложники

Периодически Тимур сталкивался с жестокостью по отношению к местным со стороны российских военных. Он вспоминает, что солдаты периодически приходили в местные магазины и забирали продукты, говоря, что заплатят за них позже. Позже, естественно никто не платил.

— В нашем подразделении был человек по имени Айнур с позывным «Шифу», — вспоминает Тимур. — Он нашел баллончик с краской и написал на стене подъезда «Слава России». К нему подошел местный, возмутился: «Чего это вы тут делаете?» Айнур ему говорит: «Если что-то не нравится, могу за автоматом сходить».

Прозоров рассказывает, что единственный способ для местных уехать из оккупированных Олешек — это с помощью украинских волонтеров перебраться на освобожденный берег, в Украину, правда, проделав очень долгий путь через Россию, страны Балтии и Польшу. Российская же армия никаких путей эвакуации не предлагала, хотя занимала жилые здания и подставляла людей под ответные обстрелы со стороны Украины. Мирные жители, по словам Тимура, постоянно от этого страдали и гибли. Более того, если солдатам поступал приказ занять жилое помещение, в котором кто-то жил, человека просто выгоняли из дома.

— Остаются чаще всего пожилые люди, — рассказывает Тимур про одно из таких выселений. — Был штурмовой полк, который занимался тоже [дронами] FPV-шками. На верхних этажах была удобная позиция, и там жил местный дедушка лет 65. К нему стучатся и говорят: «Нам нужно помещение, вы должны его освободить. У вас есть два дня, дальше мы будем применять силу». И всё — диалог окончен. Куда он пошел, я не знаю, либо перебрался на этажи ниже к знакомым, либо эвакуировался.

Тимур признается, что очень хотел вступиться за пенсионера, но за любое проявление слабости сразу отправляли «на лодку» или переводили к тем, кто стоял на самом берегу.

— Если бы в выселении участвовал один расчет, как-то можно было бы договориться, — продолжает Тимур. — Но когда три-четыре расчета, в которых военные жалости к местным не испытывают, делать что-либо бесполезно. Можно было бы дать денег, но налички у нас не бывало, выплаты приходят на карты. А у местных — украинские счета, и переводы на них с российских карт заблокированы.

Как работает связь у «первой армии мира»

Хотя российские расчеты от украинской стороны отделяли несколько километров и река, жизнь инженерных подразделений нельзя было назвать спокойной. Тимур показывает видео, на которых российские военные передвигаются исключительно бегом, боясь прилета украинской «птицы».

— Первую контузию я получил в Олешках: «птица» прилетела, когда я бежал с пятого на шестой этаж, — говорит Прозоров. — Жужжание, взрыв, звон в ушах, спутанное сознание, головокружение. Потом сутками мутило, когда закрывал глаза, слышал это жужжание. До сих пор, когда вижу дрон или слышу похожий звук, мне страшно.

Тимур объясняет, что украинские военные легко понимали, куда наносить удары: российские дроноводы и ответственные за РЭБ общались в телеграм-чате на 300 человек. Он появился спонтанно — командование не заботило, как коммуницируют подчиненные. Этот чат, по словам Тимура, просматривали и украинцы, особенно во время прямых трансляций для командования.

То же было, по его словам, и со связью. Рациями солдат не обеспечивали, расчет покупал технику в Олешках на рынке, пока тот был цел. Их не перепрошивали и использовали «как есть».

— Вся связь у «первой армии мира» держится на Starlink, — уверен дезертир. — Если его нет, ты остаешься без связи с внешним миром. Нет связи с КПП возле Олешек, нет спутниковой связи, единственный выход — идти на крышу и пытаться поймать сигнал с российской или украинской симки, а учитывая дроны, это почти самоубийство. Как-то в день оплаты Starlink, причем сразу у всех расчетов в одном доме, ВСУ сделали очень красивый «подарок»: в течение часа разбили нам все [терминалы]. Когда российская позиция раскрывается, все слишком долго договариваются о передислокации, а украинцы это видят, записывают и вырабатывают хороший план атаки.

Рассказ Прозорова об организации связи в российской армии косвенно подтверждается недавними сообщениями об успешном контрнаступлении ВСУ после того, как ВС РФ одновременно столкнулась с невозможностью использовать терминалы Starlink и замедлением Telegram, инициированным российскими властями.

Побег

Пришла очередь Тимура пилотировать дрон. Он оттягивал этот момент, как мог, но теперь приказ поступил напрямую от комбата. Поскольку точка запуска «птицы» в Крынках была всего в 13 метрах от позиции расчета, можно было самому выставлять дрон и взводить боеприпас. Тимур утверждает, что воспользовался этим, заменив содержимое «джоника» на песок. Второй вылет, по его словам, тоже удалось «смягчить», сбросив боекомплект не у дороги, а в кусты.

После месяца в лесу возле Крынок Тимуру наконец одобрили долгожданный отпуск.

— На границе оккупированной Херсонской области и Крыма, в районе Армянска, стоит КПП, где у военных требуют разрешение на выезд, — продолжает Тимур. — Я хотел сбежать раньше, пытался выбить поездку, чтобы купить батарейку для дрона Mavic. Но отпускали нас только в Крым, а через Крымский мост выезжать опасно, там дополнительная проверка. Еще больше проверок при выезде через оккупированные территории Запорожья и Донецка. Я пытался выбить дополнительное обучение в Москве, но меня не отпускали. Поэтому решил дождаться отпуска, а чтобы дали побыстрее, изображал послушание, вел себя тихо.

Прозоров добавляет, что среди его сослуживцев большинство так или иначе задумываются о дезертирстве и что если бы было ясно не только, как сбежать и выехать из страны, но и что делать дальше, то «все бы стали отпрашиваться на “закупки”». Тимуру тоже было страшно: как пересечет границу, где будет жить, сможет ли найти работу и выучить иностранный язык, но он рискнул, так как наконец дождался одобрения отпуска, возвращаться из которого обратно на фронт не собирался.

26 сентября 2025 года Тимур приехал в часть и на следующий день получил отпускной билет, доехал через оккупированные территории Запорожской и Донецкой областей до Таганрога и вернулся домой в Воркуту через Москву. Он отметился о прибытии 30 сентября, взял загранпаспорт и улетел из страны. (В распоряжении редакции имеются билеты и другие документы, подтверждающие эти факты.)

— Я заметил, что на контрактников никакие ограничения не распространяются, если нет допуска к секретной информации, — говорит Прозоров. — У всех, кого я спрашивал, не проверяли военный билет при выезде, и у меня тоже. Я спрашивал «Идите лесом» про пересечение границы, но времени было мало, ответ пришел, когда я уже был не в России (текущее местонахождение Тимура известно редакции, но не раскрывается по соображениям его безопасности. — Прим. ред.).

Чтобы запутать командование, Тимур не стал удалять Telegram и дождался окончания отпуска. На сообщения с требованиями вернуться ответил, что «забухал». Реакция была агрессивной — тогда он удалил Telegram, но его продолжали искать.

— Я сохранял связь со знакомыми в Воркуте, чтобы понимать обстановку, — продолжает Тимур. — Туда на машине приехали двое: человек с позывным «Кабардос» с каким-то старшиной.

Пришли в вуз, где я учился и преподавал, знакомый там проболтался о моем запасном телеграме, куда мне сразу же стали писать: «Вернись, всё будет нормально, обещаю».

Я удалил и этот телеграм. Через две недели они уехали из Воркуты, расклеив листовки о моем розыске.

В январе этого года Тимур заказал справку о несудимости, в ней было написано, что он находится в розыске по статье «о самовольном оставлении части». Дезертир рад, что покинул Россию. Хотя жизнь в эмиграции и тяжела из-за тревожности от ПТСР и проблем с деньгами, но он не унывает.

— Если честно, просто хочется сесть и отдышаться, без этой гонки, — признается Прозоров. — Но образование у меня узкоспецифическое, и найти работу там, где я сейчас нахожусь, сложно, так что я перебиваюсь фрилансом: делаю сайты на заказ и администрирую. Недавно сел делать новую игру про Путина, политический симулятор с выбором действий, юмором и сатирой. Хочу его показать таким, каким он и является: маразматиком, загубившим сотни тысяч жизней ради своих амбиций.