Командир РДК Денис Капустин дал интервью Юрию Дудю — о националистическом движении, рейдах в Россию и борьбе с Путиным

«Деспотии типа России невозможно скинуть мирным протестом. Украина показала, как можно»

Командир «Русского добровольческого корпуса» (РДК) Денис Капустин дал большое интервью журналисту Юрию Дудю. В России Капустин заочно приговорен к двум пожизненным срокам — по обвинениям в госизмене и терроризме. В частности, его судили по делу о вторжении диверсионной группы в Брянскую область в 2023 году. Юрий Дудь задал ему вопросы о русском ультраправом движении, рейдах РДК в приграничные с Украиной районы России и о российской оппозиции. Вот что ответил Капустин.

О БОРНе и русском национализме

Что такое БОРН

Боевая организация русских националистов — ультраправая группировка, действовавшая в России (преимущественно в Москве) на рубеже 2000–2010-х годов. Совершила несколько убийств. Среди жертв — Муслим Абдуллаев (чемпион мира по тайскому боксу), Расул Халилов (член «отряда самообороны» выходцев с Кавказа), активисты антифа Федор Филатов, Илья Джапаридзе и Иван Хуторской (он же Костолом), судья Мосгорсуда Эдуард Чувашов, адвокат Станислав Маркелов, журналистка «Новой газеты» Анастасия Бабурова.

Лидеры БОРНа Илья Горячев и Никита Тихонов отбывают пожизненные сроки. Евгения Хасис (подруга Тихонова и соучастница убийства Маркелова и Бабуровой) вышла на свободу после 16 лет заключения в ноябре 2025 года.

Если бы не БОРН, то война левых и правых в России на московских улицах точно бы переросла в перестрелки. БОРН в зародыше уничтожил антифа-движение в России. С учетом того, что представители движения антифа гонялись за мной, чтобы меня убить, конечно, факт того, что они больше не гоняются, меня, безусловно, радует.

Мы были в ситуации, когда уличная война стала уже полноценной, горячей. Друг за другом бегают с ножами, караулят, под подъездами убивают. От того, что теперь я могу спокойнее заходить в свой подъезд, мне, конечно, теплее. Я думаю, любой нормальный человек меня в этом плане поймет и поддержит.

<…> Мне угрожали лично. Я радоваться смертям людей не буду, не должен, не желаю. Они расправились с тем же Костоломом [Иваном Хуторским], с людьми, которые желали искренне моей смерти, искали меня — может быть, они спасли мне жизнь таким образом.

То, что эти же самые люди убили, как ты говоришь, ни в чем не виновных людей, делает их террористами, убийцами, да, преступниками. Я это приветствовать не могу.

Мне бы, конечно, очень хотелось, чтобы борьба левых и правых, борьба идеологий, борьба каких-то течений происходила в правовом поле, чтобы можно было дискутировать, чтобы можно было приводить аргументы и контраргументы. А когда мы достаем ножи и говорим: «Будет так или мы вас сейчас убьем» — ну, это не очень похоже на политическую борьбу. Это просто война.

То, что противостояние идеологий левых и правых в России в нулевые стало похоже на настоящую войну — конечно, это ужасно. Они убивают нас, мы убиваем их. Ты идешь по городу со своей девушкой. Но если ты вдруг надел какую-то не ту футболку или если ты примелькавшийся фа, антифа, левый, правый — ты можешь сегодня не дойти до дома. Жить в таком мире страшно.

Если единственным способом вести политическую борьбу являются политические убийства, то это катастрофа. Вот Путин сейчас живет такой жизнью. Он политических оппонентов убивает, он с ними не дискутирует, нет какого-то конкурса идей, партий, мнений и так далее.

<…> Я не могу сказать, что я следил слишком сильно за его [Станислава Маркелова] деятельностью. Это политический оппонент. Он не был над битвой, он принадлежал, насколько я понимаю, к довольно понятному политическому спектру. И защищал он антифашистов, потому что ему это было близко, а не потому, что это была часть его адвокатской практики. Как к политическому оппоненту, который защищает моих врагов, который защищает тех, кто хочет моей смерти, конечно, я отношусь к нему плохо. Хочу ли я его убить? Нет.

О рейдах РДК на территорию России

После того, как 2 марта 2023 года мы просто «зашли сфоткаться» [в Брянскую область], о том, что антипутинское сопротивление существует, и оно вооруженное, и оно воюет, и оно будет воевать дальше, узнал весь мир. Мы получили невероятный всплеск внимания, соответственно, пожертвований и, самое главное, добровольцев. Нашу медийную цель мы выполнили на тысячу процентов. Это раз.

Второе. Есть очень важное измерение во время войны — это мораль. В первый раз за всю историю современной России на территории Российской Федерации идет организованная атака некой силы — вообще в первый раз такое происходит. И мы показываем, что мы готовы переносить военные действия на территорию агрессора. Вы не будете просто так убивать украинцев. Вы не будете просто так безнаказанно расстреливать гражданских. Вы не будете просто так ракетами сыпать по украинским городам и селам. Война придет и в ваш дом тоже.

С точки зрения морали для украинского общества это было очень важно. Для украинского воинства это было очень важно. Для жителей России, которые думали, что где-то там далеко «наши мальчики» сеют добро и справедливость, а их это не коснется — это тоже был призыв опомниться: господа, ваши соотечественники убивают, насилуют, грабят в чужой стране, соседней, а вы молча живете свою жизнь или поддерживаете.

<…> [Рейд в Белгородскую область в марте 2024 года] сравнивать нельзя, потому что там был уже совсем другой масштаб. В первый раз мы пересекли государственную границу на несколько часов, во второй раз бои шли примерно две недели. И ВС РФ не придумали ничего лучше, чем просто блокпостами огородить эту территорию.

С военной точки зрения мы, безусловно, отвлекаем на себя очень серьезные силы. Значит, где-то на другом участке фронта наши боевые товарищи могут продохнуть. Давление на их позиции уменьшается, потому что резервов у ВС РФ нет, и они вынуждены снимать силы с одного направления, перебрасывать их на другое направление.

Плюс — как российское общество? Они отдали свои свободы в обмен на безопасность: мол, мы вас будем охранять, но вы там типа сидите, в политической жизни не участвуйте, вопросов не задавайте. А тут получается, что и свободу вы отдали, и безопасности нет, потому что бойцы РДК заходят на территорию Российской Федерации.

Поэтому я думаю, что с точки зрения медийной, с точки зрения военной, с точки зрения политической это были максимально успешные предприятия.

О задачах РДК на войне

Нужно разделять: есть какие-то огромные пехотные подразделения, бригады, полки, дивизии, батальонно-тактические группы — и есть небольшие отряды спецназа, которые выполняют специальные задачи. Перед РДК никогда не стояло задачи продвинуть фронт или деблокировать какую-то танковую бригаду, которая находится в окружении. Мы объективно не обладаем на данный момент нашего развития такой силой и мощью.

Мы выполняем задачи другого характера, точечные. Перейти линию границы, уничтожить подполковника ФСБ. Для этой задачи, конечно, можно задействовать пехотный полк. И вот вы там сто человек идете, чтобы убить офицера ФСБ. А можно задействовать группу глубинной разведки Русского добровольческого корпуса — и она эту задачу выполняет.

<…> Конечно, у нас есть серьезная медийная роль. До появления Русского добровольческого корпуса любой русский человек автоматически считался путинским последователем, апологетом идей «русского мира», ненавистником Украины. И то, что мы рушим этот монолит путинской пропаганды, — это очень важно.

Это важно для антипутинских сил по всему миру, чтобы у них появилась возможность приложить свои силы к какой-то конкретной борьбе. Вот есть молодой человек, он живет в России, он не приемлет путинскую власть, он против войны, он готов действовать. Но что он должен сделать? Что он может сделать? Поджечь военкомат? Поджечь автомобиль сотрудников полиции? Да, безусловно, но эффект от этого, к сожалению, будет минимальный, а риск для него будет смертельный.

И тут появляется РДК, и мы говорим: «Если ты готов сражаться, приезжай к нам, мы обучим, мы вооружим, мы воспитаем, и ты уже тогда пойдешь в бой как доброволец, а не как одиночка где-то на территории России».

<…> Есть разные антипутинские силы: либеральные, радикальные, правые, левые, центристы. Но единственная вооруженная антипутинская сила, единственная вооруженная оппозиция — это Русский добровольческий корпус. И она вооружена не рогатками, не фонариками, а современным оружием, в том числе танками.

<…> Конечно, у нас есть медийные задачи. Но мы занимаемся в том числе и оперативной работой на территории РФ: акции гражданского неповиновения, какие-то агитационные акции, вербовка новых бойцов — это тоже все наши задачи. То есть мы не только сконцентрированы на линии фронта, мы не только сконцентрированы на украинской территории. Мы действуем из-за линии фронта глубоко. Это и пропаганда, и медиа, и, безусловно, война.

О российской оппозиции и борьбе с Путиным

Я думаю, что [Алексей Навальный] однозначно смелый человек, идеалист, романтик. Но, наверное, в чем-то наивный человек, я думаю. Я лично видел его во время кампании по выборам мэра Москвы 2013 года. Он приехал с кубом в родной мой Перовский район [на востоке Москвы]. Я охренел, честно говоря, от того, что политик, оказывается, бывает не только в телевизоре. И тут нет кортежей, тут нет каких-то, я не знаю, вертолетов. Его не окружает кольцо сотрудников Федеральной службы охраны или хотя бы собственная какая-то там частная охрана. Он просто стоит: вот этот куб, вот эта небольшая сцена — и ему можно задать вопрос, удобный, неудобный, и он отвечает или старается. Вот это реальная политика. На меня тогда это произвело очень большое впечатление.

Я считаю, что он не совсем правильно распорядился своим политическим капиталом. В своих расследованиях он шел на повышение: чиновник низкого ранга, более высокого ранга, министр, премьер-министр, президент. Очевидно, что это был пик. И вот после этого наступает кризис жанра. Любой человек, про которого дальше будет снято видео, что он коррупционер, казнокрад и так далее — это уже будет очень резкое понижение ставок.

Да, вы дошли до пика, президент обличен. Что делается дальше? Мы выводим людей на улицы: протест, пикет, митинг. Тысячи людей, десятки тысяч выходят на улицу с желанием изменить жизнь в стране, свою судьбу. Вот что мы с ними делаем?

Я был на Болотной площади в 2011 году. Зимой вышли десятки тысяч людей, если не сотни. Сотрудников полиции минимум. Понятно, что они ничего не будут решать. Людей, которые первый раз в жизни вышли на улицу, огромное количество. Я вижу их лица. Я понимаю, что это люди, которые готовы что-то делать. Они приехали сюда из-за ощущения важности своего гражданского долга, желания свободы, желания перемен.

И вот идет этот митинг, кого-то пустили на сцену, кого-то не пустили. Я жду, что сейчас что-то будет, что сейчас как минимум эта толпа просто куда-то пойдет. И очевидно, что эта толпа пойдет туда, куда она захочет. Столичная полиция может технически контролировать 50 тысяч человек. Дальше либо нужно стрелять уже боевыми патронами по этим людям, либо просто расступиться.

И вот там 100 тысяч человек, которые постояли, что-то покричали, поскандировали — и они начинают расходиться. Я смотрю на лица этих людей и я вижу, что на лицах чувство выполненного долга, чувство абсолютной уверенности, что они все сделали — и сделали это правильно.

И этим людям никто не объяснил, что, ребята, вы, однозначно, молодцы — но это первый шаг. А вот будет ли второй? Ну, посмотрим.

Понимаешь, я в 2014 году ездил на Майдан. Я видел, как выглядел Майдан, как выглядели люди, которые туда пришли. Палатки, баррикады, кровь, грязь, порох.

<…> Сколько людей проголосовало за него [Навального] на выборах мэра? Миллион человек. Это огромная цифра. Убираем дедушек и бабушек. Убираем женщин, детей. Ну, пускай останется хотя бы 10 тысяч решительных мужчин. И с этой цифрой ты можешь делать многие вещи.

Владимир Путин встречался с фанатами после событий на Манежке. А ты знаешь, когда еще Владимир Путин встречался с условными бунтовщиками? С «вагнерами». Что это говорит о нем? Он понимает только язык силы. Понятно, что наше тогдашнее фанатское выступление на Манежной площади на порядок малочисленнее митингов на Болотной площади и на проспекте Сахарова, на марше памяти Немцова. Мы знаем: он уважает, он понимает только силу.

И сила есть, но она инертна. И весь эффект от этого сбора людей в одном месте просто выходит в свисток. Да, мы постояли, мы покричали, мы приехали, мы молодцы, «мы здесь власть» — да, здесь, на Болотной площади. Ну давайте, ставим палатки, выставляем требования, не уйдем отсюда, пока то-то, то-то и то-то. Но этого не произошло.

Я не могу сказать, что я виню в этом Алексея Навального. Когда формировался координационный совет оппозиции, он был не единственный человек. Но того же Макса Тесака вытолкали. А он что предложил? «Мы будем кулаками. Мы не разделяем ваших идей. Мы считаем либеральные ценности неверными. Но мы готовы помочь вам, защитить вас». Уникальный исторический шанс.

Что делает координационный совет оппозиции? Они его не пускают. Забавно, что сейчас, больше чем через 10 лет мы оказываемся в примерно похожей ситуации. Вот я плохой правый парень, не подхожу, не нравлюсь представителям какой-то либеральной оппозиции. Хотя я уже не предлагаю, а действительно сражаюсь за свободу — как говорится, за нашу и вашу свободу.

Давайте как-то извлекать уроки хотя бы из собственной новейшей истории. <…> К сожалению, деспотии типа Российской Федерации и республики Беларусь невозможно скинуть мирным протестом. Украина показала, как можно. Республика Беларусь показала, как нельзя.

О еврейском дедушке

Контекст этой части разговора, которая вызвала большой резонанс в соцсетях. Дудь спросил, как семья Капустина переехала из России в Германию. Капустин ответил, что это произошло «по еврейской линии». Он рассказал, что его деда по материнской линии звали Ефим Аронович Карпманский и что он был «еврейской национальности».

У меня дедушка по матери — один-единственный родственник еврейской национальности. Я не думаю, что правильно говорить, что я из еврейской семьи. Я себя не считаю евреем. Я не считаю, что я из еврейской семьи. У меня абсолютно русский отец. Отец моей матери еврей, мать моей матери русская, соответственно, моя мать там наполовину. То есть я на четверть, наверное.

Я себя считаю русским. Я считаю, что я родился в русской семье.

Я могу пошутить на этот счет, я могу посмеяться, я могу оппонировать моим политическим врагам, которые пытаются сказать, что я из еврейской семьи, но ряжусь в какие-то там русские националистические одежды. А я на этот счет не рефлексирую. Я вырос в Москве, в русской семье.