Оригинал материала
Записки счастливого человека
В издательстве Vidim books выходит книга отца Алексея Уминского и Ксении Лученко* «Церковный автостоп»
Обложка книги «Церковный автостоп»
18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛУЧЕНКО КСЕНИЕЙ ВАЛЕРЬЕВНОЙ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛУЧЕНКО КСЕНИИ ВАЛЕРЬЕВНЫ.
Летом 2024 года на бульваре Экзельманс в Париже журналистка Ксения Лученко* и священник Алексей Уминский пили кофе. Ксения включила диктофон. Они разговаривали о том, что с ними случилось. «Отец Алексей говорил, что чувствует себя космонавтом, выпущенным в открытый космос. Я — что так и не могу привыкнуть к странному состоянию, что жизнь уже кончилась, а я почему-то нет», — пишет Лученко в предисловии.
Я думаю, что она ухватилась за разговор с Уминским, за его историю, как за спасательный круг. И появилась эта книга, в которой отец Алексей подробно и откровенно рассказывает о себе. О своем детстве, хипповской юности, о том, как он крестился, работал в школе учителем французского языка, стал священником, был настоятелем двух храмов, в одном из которых — московской церкви Троицы в Хохлах — прослужил 30 лет и был изгнан и запрещен в служении 5 января 2024 года, а через несколько дней лишен сана — из-за того, что не читал за литургией так называемую патриаршую молитву о победе, которую с сентября 2022 года обязаны были читать все священники в России.
Не дожидаясь решения церковного суда о лишении его сана, Алексей Уминский уехал из России, вскоре был принят в Константинопольский патриархат и теперь служит в Париже, в маленькой эмигрантской церкви на бульваре Экзельманс.
Тому, как сложилась его новая жизнь, посвящено несколько глав в книге.
Биография Уминского — детство, юность, пастырское служение в России и два года в эмиграции — интересна и неординарна. Подкупает особая, откровенная и почти исповедальная интонация книги. Воспоминания отца Алексея о родителях, близких людях, друзьях, священниках, которые на него повлияли, написаны с нежностью и любовью. Читая их, живо представляешь и описанные события, и героев.
Книга устроена таким образом, что каждый, кто будет ее читать, найдет для себя то, что ищет: с ностальгией окунется в 80-е годы прошлого века, когда прочтет, как молодой Алексей Уминский путешествует с друзьями автостопом в Крым или ездит по монастырям в поисках смысла жизни и веры, а кому-то важна будет история человека, выбравшего путь священства, когда церковь стала свободной, и изгнанного из нее, когда его представления о христианстве разошлись с установками церковного руководства.
«Кашира сильно выбила из меня консерватизм»
Лично для меня в этой книге самым интересным оказались размышления отца Алексея о том, как он менялся, уже будучи священником, как он стал понимать, какая на нем как на пастыре лежит ответственность за судьбы людей, которые приходят к нему на исповедь и ждут от него помощи.
«Если начинаешь отвечать формально, шаблонно и традиционно, вроде бы так и надо, но ты чувствуешь, что совершаешь тяжелую священническую ошибку. Ты выносишь приговор, на который не имеешь права, ты убиваешь. От тебя зависит жизнь другого человека: вот ты сейчас скажешь слово, а что ты дальше будешь делать? Ты будешь способен довести человека до конца, до спасения души и до райских врат? Или ты просто говоришь: как написано, так и делай, раз мы православные? Вот когда ты понемногу понимаешь, какая на тебе лежит мера ответственности, тогда понимаешь и евангельскую притчу о неправедном управителе: сколько мер масла ты должен своему хозяину — сто? Пиши — пятьдесят. Все время снижаешь эту меру ответа, потому что понимаешь, что жизнь не вписывается в клише.
Постепенно становится ясно, что значение имеет только сам человек в конкретной ситуации. И Евангелие. А все остальное не так уж и ценно, если за этим нет милосердия, прощения и выхода».
Уминский рассказывает, как он менялся, сталкиваясь с людьми, их историями, проблемами, как уходили из него консерватизм и неофитство. Это началось, когда он получил приход в городе Кашира: «Кашира сильно выбила из моей головы консерватизм. Я ведь пришел туда таким зилотом: мог людей из храма выгнать, если они неправильно одеты. Помню, выгнал однажды девушку в лосинах — меня возмутило, что она не в юбке и без платка. А потом все постепенно встало на свои места, когда я увидел, как люди живут, когда я по-настоящему понял, что это такое — жить в русском городе за 101-м километром в 90-е годы. Я стал понемножку умнеть, взрослеть. И начал жалеть людей — я слушал их исповеди и понимал, в каком мраке они находятся, в каком аду вообще все это происходит. А они при этом остаются прекрасными людьми, сердечными, необыкновенно жертвенными. Какой там консерватизм!»
В Кашире же отец Алексей впервые оказался в тюрьме, и начальник попросил его эту тюрьму освятить. Уминскому тогда было 32 года, он — выходец из московской интеллигентной, благополучной семьи — совсем не знал той жизни и тех обстоятельств, через которые прошли его собеседники.
«Наши разговоры были, наверное, важны для них, чтобы хоть немножко в себя вернуться. Для меня самого они были бесконечно важны. Я все-таки вырос в сверхблагополучной интеллигентской среде, общался в основном с интеллектуальной молодежью, у нас была претензия на свободу мысли — книги, музыка. И только там, в каширской тюрьме, я стал по-настоящему понимать, в какой стране и в каком мире я стал священником… <…>
У меня не было ответов на их вопросы, потому что они знали о жизни гораздо больше меня. Научить их вере я тоже не мог. Я мог только слушать их часами и молиться вместе с ними, если они этого хотели.
С кем-то из заключенных получались более-менее полноценные беседы, и я стал предлагать этим людям причаститься. Очень небольшой процент после этих разговоров высказывал такое желание, и тогда я приходил и причащал их. Я очень хорошо помню первый раз, когда шел домой после долгого-долгого вечера, проведенного с заключенными. Каждому из них давалось примерно 30 минут, то есть это было несколько часов разговоров, и уже было совсем поздно. Зима была ясная и холодная, небо — звездное, а вокруг — старая Кашира. Идешь по старому городу, а он очень красивый, купеческий, высокие колокольни Введенского храма, храм Николы Ратного, потом спускаешься к себе в Успенский собор. И все это ночью, скрипучий снег. И я вдруг почувствовал, что у меня на сердце такая радость, такая легкость! Такое очевидное присутствие благодати… Я иду, а у меня внутри музыка звучит. После этой вонючей тюрьмы, после этих людей, абсолютно потерявшихся в 90-е годы».
Отец Алексей прослужил в Кашире три года и по его просьбе был переведен в Москву, назначен настоятелем храма Троицы в Хохлах, который он восстанавливал вместе со своими прихожанами.
«Владыка Антоний меня вытащил, вывел за руку»
90-е годы для церкви — время удивительной свободы. Священники, которые получали приходы, пусть и разоренные и полуразрушенные храмы, были воодушевлены и опьянены этой свободой. Уминский пишет о тех годах как о благоприятном времени для совершенно разного устройства приходов. Тогда казалось, что все разрешено, миряне были очень активны, было ощущение, что в церкви нет начальства, можно писать новые иконы, заниматься благотворительностью и социальной работой, создавались церковные братства, независимые от патриархии, при храмах открывались воскресные школы, издательства, при больничных храмах образовывались сестринства. Через два-три года «православным братствам быстро наступил полный кирдык, — пишет Уминский. — Сначала был создан Союз православных братств, куда все независимые церковные организации обязали войти. А в 1994 году Архиерейский собор принял постановление: теперь братства могли легально существовать только «с согласия настоятеля прихода и по благословению правящего архиерея». Если вы отказывались вступать в этот союз, то сразу становились неблагонадежными: а где благословение святейшего патриарха? Кто вы? А почему вы такие? А почему вы сякие? Братства начали бюрократизировать, всех заставили перерегистрировать уставы, чтобы подчинить патриархии. Автономия закончилась». А отец Алексей в храме Троицы в Хохлах еще долго, до самого изгнания, со своими прихожанами занимался благотворительностью, помогая бездомным, пациентам детского хосписа «Дом с маяком» и заключенным.
Одним из самых главных церковных авторитетов для Уминского был и, вероятно, остался митрополит Антоний Сурожский. Отец Алексей слушал по радио и читал его проповеди и, став священником, первое время пересказывал их во время своих служб.
«Митрополит Антоний говорил о том, что перед человеком надо, как перед терновым кустом, неопалимой купиной, снимать обувь, и пока ты не увидишь свет Царствия Небесного на лице другого, ты не уверуешь. Я думаю, это владыка Антоний меня вытащил, вывел за руку», — пишет Уминский.
И мысль владыки Антония о том, что надо прежде всего увидеть в пришедшем к тебе прихожанине или случайно зашедшем в храм человеке человека, проходит через всю книгу «Церковный автостоп», она напоминает нам, что христианство — прежде всего про любовь, про милосердие, про радость. Почему же получилось так, что те самые священники, с которыми отец Алексей познакомился, когда пришел в церковь, те, кто были для него авторитетами в юности, «которые в 1980-е годы показывали себя настоящими подвижниками, настоящими героями, миссионерами и проповедниками, служили по деревням, собирали вокруг себя общины, с риском для себя распространяли запрещенную литературу, почему они теперь в большинстве своем оказались на стороне государственного насилия?» — спрашивает он в книге. И пытается ответить на этот вопрос в главе «Как так вышло?».
Эту главу мы и публикуем с разрешения издательства.
«Есть такие стеклянные двери, ты подходишь к ним и ничего не делаешь…»
Так вышло, что отец Алексей сделал свой выбор еще в 2011–2012 годах, когда стало очевидно, что церковь сближается с властью, что сергианство в церкви взяло верх и симфония с властью важнее веры. Уже тогда Уминский позволял себе критиковать церковное равнодушие к проблемам современного общества, молчание церкви о самых острых проблемах, нежелание защищать народ от власти. Он ходил на суды, когда судили активистов и политических заключенных, а в 2022 году отказался читать «молитву о победе», позволял себе в интервью говорить то, что расходилось с официальной позицией РПЦ о СВО. Так он, никогда не думавший об эмиграции, оказался вне родины.
Читая книгу, понимаешь: у него не было другого выхода. После его увольнения с поста настоятеля храма Троицы в Хохлах и запрета в служении сразу несколько его знакомых предупредили Уминского, что на днях его могут арестовать. В такой момент каждый выбирает для себя: уезжать или садиться в тюрьму. Вскоре после отъезда из Москвы отец Алексей прочел письмо одного заключенного, и там были такие строки: «Вы знаете, я после ареста стал так крепко и хорошо спать в тюрьме…. Представляете, это так удивительно — у меня в тюрьме наладился сон». Отцу Алексею это состояние было знакомо: «Когда бояться стало нечего и уже все случилось, началась другая жизнь — он успокоился. Я часто обращал внимание на внутреннее спокойствие людей, которые попали в жуткие условия содержания под стражей, но у них вдруг парадоксально наступал период стабильности, покоя, внутренней собранности, тревога уходила».
Уминский был внутренне спокоен, потому что понимал: все решится без его усилий. Так, он пишет, приводя удивительный образ «дверей», которые открывались как бы без его воли: «Есть такие стеклянные двери: ты подходишь к ним и ничего не делаешь, чтобы они открылись, но срабатывает какой-то встроенный фотоэлемент — и они сами перед тобой распахиваются. То же самое происходило со мной все эти месяцы. Я подхожу к двери, кто-то меня видит — а я знаю, Кто это, — и дверь открывается.
Я никогда никуда не ломлюсь, не ищу способов эту дверь открыть, не стучу, не хожу кривыми путями. Многие считают, что раз все так быстро получается — значит, это был коварный расчет. Но это просто чудо».
«Церковный автостоп» — очень светлая книга, ее герой — счастливый человек, который хорошо знает, что такое счастье и горе, радость и печаль. И его жизнь, рассказанная, казалось бы, легко, с иронией и с юмором по отношению к себе, — это тот самый «церковный автостоп» по направлению к вере. И конечно, попытка услышать и Бога, и человека.
Отрывки из книги
2011–2012
Примерно в 2010–2011 годах уже совершенно четко и стремительно стало идти сближение церкви и государства. Тогда уже была первая волна протестов в Беларуси и первые жесткие репрессии. И произошла история в станице Кущевская, там часть преступлений творилась чуть ли не на территории храма, и местный архиерей даже не удосужился туда приехать, чтобы после всех этих ужасов утешить людей. Никому из российских епископов никогда не может даже в голову прийти, что архиерей должен быть со своим народом, а не только появляться в абсолютно идиотских и нелепых костюмах с бубенчиками — даже не музейных уже, а театральных, свечами крестить народ и козлиным голосом какие-то возгласы подавать. Я тогда почувствовал, что наступил тот самый момент, когда еще есть развилка, но еще чуть-чуть — и всё. И я был прав, потому что потом случился 2012 год, и развилка была быстро пройдена.
В эпоху Горбачева и Ельцина было понятно, что церковь государству неинтересна и не нужна. Был такой период, когда нам де-факто говорили: делайте что хотите.
Особенно в первые годы, когда наступила религиозная свобода. Позже эта свобода стала несколько проблематичной, потому что Россия была не готова к такому количеству новых религиозных движений и проходимцев с религиозной риторикой, из-за чего происходили серьезные трагедии. Религиозная жизнь была очень сложной и напряженной, при этом живой и свободной, пусть и с перекосами в разные стороны. Но церковь сама себя определила в этот момент: она начала царапаться в дверь государства с совершенно очевидным предложением: «Посмотрите на нас, используйте нас, владейте нами. Церковь у нас большая, а порядка в ней нет».
Это началось даже не при патриархе Кирилле, а раньше. Нельзя сказать, что патриарх Алексий был совершенно свободен. Они оба — советские люди с традиционными взглядами: церковь должна быть при государстве, и государству она может быть полезна. Тем более тогда появились чиновники, бизнесмены и бандиты, которые начали любить всё церковное. А потом оказалось, что церковь прежде всего видит себя как большой социальный проект. Не как церковь людей, не как церковь милующую, страждущую, говорящую правду, утешающую, а как церковь великих проектов государственного уровня. А если ты делаешь проект государственного уровня, тебе нужны государственные деньги. Образование, медицина, издательская деятельность, культурная работа, милосердие, социальное служение, помощь заключенным — пожалуйста, мы всё сделаем, только дайте денег. «Чем больше будет церквей, — говорил патриарх Алексий, — тем меньше будет тюрем». Как сильно это звучало тогда! А оказалось все ровно наоборот, причем в геометрической прогрессии: чем больше у нас церквей, тем больше у нас тюрем, тем больше у нас посадок, тем больше политзаключенных. И ни одного слова в их защиту! Зато в каждом СИЗО и в каждой колонии теперь есть церковь. Тюрьма никуда не делась, но при ней есть церковь — вот идеал. Люди сидят, а рядом — батюшка. Душеполезно сидят, спокойно. Все это было понятно не мне одному. Отцу Дмитрию Смирнову в его юности было понятно. Отец Олег Клемышев в начале своего священнического служения все понимал, как и отец Владимир Воробьев, и мой духовник отец Сергий Романов. Все понимали. «Самое страшное, — говорил отец Сергий, — когда вера подменяется идеологией!»
Они все говорили об этой опасности и сопрягали ее с идеями Никодима Ротова. Они же все были антиникодимовцами. Митрополит Никодим был советским государственником и одновременно экуменистом, филокатоликом, заигрывающим со многими политически выгодными темами. Самое главное — все понимали, чего хотел Никодим Ротов. Цитировали его фразу: «Придет такое время, когда заседания Политбюро будут начинаться с пения «Царю Небесному». Пророк ведь!
И будущий патриарх Кирилл за ним эту фразу повторял.
Оказалось, что именно это и нужно церкви — чтобы наша вера стала служанкой идеологии.
И это все тогда на глазах рождалось. Причем все это делала сама церковь. Государство же выросло из партократии, из комсомольских работников. Они все были из мира, где церковь никак не присутствует в жизни человека, ни сбоку, ни с припеку. Они не понимали, что такое церковь, знали только поверхностно: отпеть кого-то, покрестить, свечку поставить. Никому из них в голову не приходило, что церковь может быть инструментом влияния, давления, политических манипуляций. Они прекрасно знали, что такое политика, что такое деньги, что такое экономика, как работают силовые структуры — зачем тут нужна церковь? И вот церковь сама пришла, сама их во всем убедила и оказалась очень востребованной.
В начале 2011 года я начал об этом много думать.
В итоге у меня так наболело, что я не мог молчать и предложил сайту «Православие и мир» со мной поговорить, сказал им: «Давайте я вам дам такое интервью, и, если вы не будете печатать, я в «Новой газете» напечатаю». И они вдруг тогда решились. Ко мне приехала корреспондентка и записала все, что я сказал. Они опубликовали интервью под названием «Немолчащая церковь». Была большая дискуссия вокруг этого текста, но никаких негативных последствий ни для меня, ни для редакции не было. Позитивных, впрочем, тоже.
Я никогда не был ни либералом, ни консерватором.
Я ненавижу эти ярлыки, терпеть не могу идеологическое деление людей на две стороны. В чем-то я — либерал, а в чем-то — консервативный человек, в том числе в богословском и богослужебном смысле. Для меня не все либеральные ценности — христианские. Христианские ценности вообще не либеральные и не консервативные, они находятся где-то посередине.
В том году все стали вдруг высказываться. Многие священники заговорили свободно в этом же ключе. Священник Дмитрий Свердлов, который был тогда очень известным, пошел наблюдателем на выборы, потом ездил помогать людям, пострадавшим от наводнения в Крымске, его за это запретили в служении. И было дело Pussy Riot, и тут уж заговорили все — и диакон Андрей Кураев, и игумен Петр Мещеринов, и отец Георгий Митрофанов. Тогда вылезла наружу православная ненависть.
Православные публицисты и блогеры, в том числе священники, стали массово требовать расправы. Появились клише вроде «попробовали бы они это сделать в мечети». Православная общественность требовала крови.
И эта ненависть стала трендом. Патриарх сначала даже что-то говорил о том, что надо прислушаться к народу, но сразу после этого ему предъявили часы «Брегет» и нанопыль* — было понятно, что это еще не компромат, а просто легкие уколы, комариные укусы. Ненависть транслировали по федеральным телеканалам.
Патриарх Кирилл, конечно, никогда не хотел противостоять государству. Но все же он ведь когда-то был либеральным митрополитом и патриархом. У него была другая риторика, он тогда еще был Кириллом с Первого канала. Он начинал с того, что выстраивал приходы, евхаристическую жизнь, общины. Когда он узнал, что в Москве во многих храмах по советской традиции не причащают на Пасху, то сразу возмутился — и тут же везде начали причащать, а сейчас почти никто и не помнит, что так не всегда было. Он создал много разных полезных вещей: богословскую комиссию, общецерковную аспирантуру, Межсоборное присутствие**. Он наполнил эти структуры порядочными, талантливыми людьми разнообразных взглядов, там было много либеральных священников, много образованных людей с разными мнениями.
Кирилл не всегда был таким Карабасом-Барабасом. Я помню первые епархиальные собрания при новом патриархе. Появилась возможность высказываться, свободно задавать вопросы. Когда он в 2010 году на 400-летие нашего Троицкого храма приехал его освящать, то был всем доволен и говорил: «Я вижу, у вас настоящая община!» Минут сорок он посидел с нами в нашем подвальчике, в трапезной.
Патриарх Кирилл поначалу закладывал правильные вещи: развитие образования внутри церкви, евхаристическое обновление. Он делал это очень осторожно, не то чтобы трусливо, но очень-очень потихонечку, чтобы не спугнуть эту массу фундаменталистов, которую он всегда боялся. Были дискуссии по поводу исповеди, подготовки к причастию. Были вещи, которые вдохновляли, давали надежду. Я не думаю, что Кирилл изначально четко представлял, что он станет таким, будет говорить: «Товарищ Путин, какое счастье, что вы у нас есть».
В 2012 году ему дали понять, что надо определяться: либо там, либо сям. И прозвучала его проповедь про предателей в рясах. Внутри церкви всем было ясно, кого он имеет в виду. Уже стало очевидно, что обратного пути нет. Но никто не мог представить, что все будет так радикально.
И все равно до большой войны оставалось больше десяти лет, и в эти десять лет еще можно было писать, выступать, говорить более-менее открыто, без оглядки.
Как это ни странно, в церкви оставалась какая-то свобода. «Правмир» до поры до времени публиковал острые тексты и был готов к дискуссии. Все выпускали книги — протоиерей Георгий Митрофанов, игумен Петр Мещеринов, я в конце концов. Презентации этих книг становились значимым событием, на них приходили люди, была полемика. Даже телеканал «Спас» поначалу спокойно приглашал всех священников на разговоры. У них была прекрасная программа «Не верю. Разговор с атеистом», которую вел Костя Мацан. Появилось радио «Вера» как открытая площадка для нормального разговора.
Я никогда не позволял себе в храме проповедовать что-то, не касающееся евангельской повестки. Все мои проповеди всегда были посвящены исключительно Евангелию.
Я могу определенным образом касаться актуальности в каких-то аллюзиях, но никогда не буду произносить ни военную, ни антивоенную проповедь в церкви. Не буду говорить, что раз мы православные, то должны быть такими или сякими. Никогда. Я так не живу, я так не думаю. Но когда я выступаю на какой-то общественной площадке — на «Правмире», на телеканале «Спас», на станции «Радонеж», в «Новой газете» — на любой площадке, куда меня приглашают, — то всегда говорю то, что считаю нужным, в том числе и с политической точки зрения.
Это уже моя личная позиция, в том числе как священника.
Это не вопрос компромисса, что я в церкви говорю одно, а на публику другое, — нет. В этом нет противоречий. В храме люди собираются для того, чтобы молиться Христу и слышать евангельское благовестие. И они должны услышать в моей проповеди нечто важное, что позволит им определить самих себя по отношению к Евангелию. Трудиться над собой — это уже их собственная задача, и не мое дело каждому из них объяснять «сюда ходи, туда не ходи, будь таким и не будь сяким». Иначе между мной и Ткачевым*** не будет никакой разницы. Контент будет разный, а смысл один и тот же: я вас сейчас всех научу, как правильно жить, и вы будете делать так, как я скажу. Я так не могу. Поэтому для меня проповедь — это возможность сказать людям такие слова, которые тронут их сердце или ум, которые заставят их потом размышлять, делать свой выбор. Конечно, переживая какое-то событие, в том числе политическое, я говорил на проповеди вещи, которые не могли быть непонятными. Но всегда оставлял за каждым человеком свободу выбора.
Я мог участвовать в выступлениях по актуальной повестке. Если надо было написать письмо в поддержку Pussy Riot, то я писал письмо в поддержку Pussy Riot. Когда ко мне обратился продюсер Саша Чепарухин по поводу Маши Алехиной и Нади Толоконниковой, когда они уже два года отсидели, я писал и в том, и в другом случае от себя ходатайство на УДО. Надо было вступиться за Навального, когда его не лечили в тюрьме, — я говорил про Навального. Когда надо было записать ролик в защиту Юрия Дмитриева, я, конечно, записывал. Дмитриев — христианин, он был очевидно оклеветан. Люди, которых я знаю и люблю, свидетельствовали об этом, я не могу им не доверять. Его посадили энкавэдэшники, которых я не люблю и которым я не могу доверять. Когда надо было высказаться в поддержку Николая Каклюгина — совершенно сумасшедшего фундаменталиста, которому подбросили наркотики, — я высказался. Это было мое личное дело, которое я делал как христианин и как священник. Но на проповеди я никогда не говорил: «Так, дорогие, идем на Болотную! Там мы должны бороться за правду! Мы против нечестных выборов!» Это не мое дело. Люди решают сами.
Честно говоря, когда моя приходская молодежь отправлялась на митинги, я даже говорил им, что я бы на их месте дома посидел. Мне было жалко детей. Все они для меня дети, потому что большинство выросли на моих глазах. Я боялся, что их могут побить или чего похуже. Было страшно за них и за их родителей. Но разве они меня слушали? Конечно, нет. Они шли на митинг.
Я подписал письмо духовенства в защиту арестованных по «Московскому делу» и ходил на суды по этому делу, потому что это была вопиющая несправедливость, совершенно катастрофическая. У многих священников, которые подписали это письмо, тогда начались неприятности: давление со стороны архиереев и беседы с местными фээсбэшниками. Но московских священников, подписавших его, почему-то не трогали.
сноски
*Отражение часов на руке патриарха Кирилла в глади стола забыла стереть на фотографии сотрудница пресс-службы Московской патриархии: на руке часов не было, а в отражении были. Нанопыль якобы проникла в квартиру патриарха в Доме на набережной при ремонте у соседа снизу, бывшего министра здравоохранения Юрия Шевченко. Патриарх отсудил у соседа 20 миллионов рублей на очистку квартиры. Оба случая стали причинами больших медийных скандалов в 2012 году.
** Межсоборное присутствие — интеллектуальные центры внутри РПЦ, Созданные в первый год правления патриарха Кирилла. Богословская комиссия — реорганизованный в том же году интеллектуальный центр внутри РПЦ. Позже эти центры выродились по причине запрета на инакомыслие и изоляции.
*** Протоиерей Андрей Ткачев (род. 1969) — известный провластный проповедник, телеведущий и публицист Русской православной церкви с крайне радикальной позицией, популярный православный видеоблогер. Известен скандальными и резкими высказываниями: связывал обстрелы Белгородчины с недостатком молитв у местных жителей, называл теракт в «Крокусе» наказанием за развлечения во время поста, критиковал образование («беды от образованных») и утверждал, что демографические проблемы связаны с «развратом и трусостью» женщин.
Как так вышло
Я часто задумываюсь о том, что произошло с людьми, которые были для меня авторитетом в юности, которые в 1980-е годы показывали себя настоящими подвижниками, настоящими героями, миссионерами и проповедниками, служили по деревням, собирали вокруг себя общины, с риском для себя распространяли запрещенную литературу — и не какую-нибудь мракобесную, а Шмемана, Мейендорфа. Почему они теперь в большинстве своем оказались на стороне государственного насилия?
Люди этого круга были воспитаны в парадигме прекрасной дореволюционной России. Наверное, можно это назвать «имперским сознанием». У них была идея вернуть разрушенную, уничтоженную Россию в самом прекрасном виде. Поэтому все были в таком восторге от фигуры государя Николая Второго. Это была бесконечная романтизация: «эмалевый крестик в петлице <…> и как безнадежно бледны наследник, императрица, четыре великих княжны»*. Прекрасное лицо императора, его дочери необыкновенной красоты и чистоты, история их мученичества, смиренного пребывания в плену, письма из заточения, «отец просил передать всем тем, кто ему остался предан <…>, чтобы они не мстили за него, так как он всех простил»**, — эта история была очень важна. У каждого из нас была фотография императора, мы все его почитали и искренне любили всем сердцем. Не было сомнений в его особенной святости. Второй фактор, конечно, — презрительная ненависть ко всему советскому, к «совку», надежда на то, что оковы мрачные падут и мы сможем вернуть нашу Родину, православную Россию.
И все, что происходило в 90-е, казалось реальным осуществлением сбывшихся надежд. Православный институт сделали, службу милосердия сделали, православные гимназии сделали, храмы построили, иконописные мастерские открыли, книги напечатали — всё сбылось! И весь интерес, вся жизнь зациклилась на создании и развитии этих вещей, о которых всегда мечталось. Вся энергия, весь пыл, весь талант, весь человеческий ресурс, что немаловажно, был подогнан — люди доверяли церкви, люди шли и были в послушании, с утра до ночи работали бесплатно, Христа ради, для того чтобы эти идеи осуществить. И они осуществились.
А все остальное было не важно.
Для отца Дмитрия Смирнова была важна православная семья, как он ее себе представлял. Все ресурсы были брошены на то, чтобы эту православную семью оберегать, а каждый, кто ставил ее важность под сомнение, становился для него врагом.
Он входил в какие-то комиссии, продвигал законы, которые считал правильными, берег «наших детей», чтобы в зарубежных семьях не сделали девочек мальчиками, а мальчиков девочками. Он утверждал, что ювенальная юстиция невозможна: если мы признаём, что в семьях может быть насилие, — значит, мы разрушаем эти семьи, следовательно, никакого насилия нет. Это отрицание всего, что противоречит его большой идее.
Идея христианства подменила собой христианство, а всё, что ей не соответствовало, провоцировало враждебность. Идея должна быть чистой и светлой. В ней всё должно сойтись, все фрагменты пазла. Любое противоречие — это угроза.
Если совсем упрощать, то получается, что они и условного Путина, то есть всю систему, которая сложилась в государстве, воспринимают как защиту того, что они сделали, как гарантии своего положения.
А остальное их не касается. Их не касаются репрессии. Политический протест их волнует лишь потому, что отождествляется в их головах с революционной силой 1917 года — той самой интеллигенцией, которая заварила эту кашу, а император дал слабину. Они считают, что если бы государь Николай не был тогда таким милостивым, а задавил эту революционную гидру с самого начала, то все было бы хорошо. Думать по-другому у них не получается. Все, что сейчас происходит, укладывается для них в ту же самую схему. Люди, которые выходят на протесты, их не интересуют — кто они, чего они хотят, в чем вообще дело. Нет, в их головах дикий миф: мы возрождаем великую Российскую империю, уже почти возродили, и не надо нам мешать.
Отец Сергий Романов оказался в числе этих людей, но он все равно остается моим духовником. Последнее время мы встречались несколько раз в год, но всегда общались очень сердечно и доверительно. Я знаю, что отец Сергий меня очень любит. И мы все его любим, несмотря на то что многие из его духовных чад не разделяют его теперешних взглядов — поддержки так называемой СВО, борьбы России с «укронацизмом» и так далее. Он для меня до сих пор огромный авторитет. В одну из последних встреч мы с ним начали немного пикироваться по поводу актуальных событий. И я стал прощаться, хотел уйти пораньше, а он мне вдогонку сказал: «Ты молись Богу о вразумлении. Молись, чтобы тебя Бог вразумил». Я ответил: «Конечно, батюшка, обязательно буду молиться». И я это воспринял как духовническое наставление.
С этого момента я очень глубоко чувствую Божественную помощь, определенное вразумление. Я перестал реагировать на провокационные вещи, которые раньше вызывали во мне непреодолимое желание ответить, оправдаться или найти аргументы против человека, который меня в чем-то обвиняет, пытается унизить и обесценить. Я вдруг стал останавливаться, чтобы более спокойно все обдумать, — и очень многие вещи во мне стали происходить по-другому. Так что я серьезно отношусь к словам отца Сергия Романова, когда они касаются моей духовной жизни.
сноски
* Цитата из стихотворения Георгия Иванова «Эмалевый крестик в петлице…» (1949).
** Цитата из письма великой княжны Ольги из Ипатьевского дома (написано весной 1918 года, точная дата неизвестна), которое считается духовным «завещанием» Николая II.