Оригинал материала
«Колеусы сажайте, не людей!»
Зоннушка, белгородская волонтерка Надин Гейслер, приговоренная к 22 годам заключения, отмечает в СИЗО третий день рождения
Надин Гейслер. Фото: соцсети
Портрет белгородской Зоннушки в прошлом году мы писали подробный — тогда, сразу после жесточайшего приговора, после второго по величине женского срока в России, о ней вообще много писали. Все повторяли историю девушки, которая спасла десятки человек, раздавая гуманитарную помощь, помогая с выездом с приграничных территорий, — за что ее приговорили к 22 годам лишения свободы. Но она попросила 27 лет и один день — чтобы побить рекорд. Не побила, и когда 1 апреля — что само по себе символично — апелляционный военный суд утвердил приговор, написали об этом уже совсем немногие.
А сегодня, 8 апреля, Надин отмечает свой день рождения — в третий раз за решеткой. Но об этом не помнит уже никто, кроме нескольких по-настоящему близких людей. Зоннушку забывают, или уже забыли, — как вообще склонно забывать перекормленное новостями и чужой болью общество все плохое, происходящее вокруг уже больше четырех лет. Но сама Надин ничего не забыла, и сегодня — самый подходящий для нее день, чтобы сделать себе подарок и обо всем напомнить. Ниже — собранные в единый связный текст цитаты из писем Надин, написанных в разное время и адресованных разным людям, но все они составляют одну и ту же историю — историю о том, как сильный и красивый человек остается человеком в нечеловеческих условиях. Виктория АРТЕМЬЕВА
***
В честь дня рождения делюсь кусочком своей жизни, как куском именинного торта:)
День 8 апреля 2022 года был одним из моих самых счастливых, тяжелых и судьбоносных. Я не спала уже вторые или третьи сутки подряд. Кругом — мешки с гуманитарной помощью, одного только корма в моей квартире было полтонны! Ночь на 8 апреля я провела на улице, в чьих-то сапогах и куртке, под уличным фонарем, сортируя закупленное, одна. Черкасские Тишки, Русская Лозовая, Борщевая — всем должно хватить еды, всего должно было оказаться поровну. Утро я встретила с лохматым пучком на голове, с грязными волосами, не умываясь, не чувствуя голода и холода, без остановки считая каждую консерву и пачку влажных салфеток.
К маме я приехала поздно вечером, думала, что пойду в теплицу с тортом и вином, буду прыгать, петь и плясать. Отключилась с полбокала, без сил, под треск дров в печке.
Следующее утро я не забуду никогда: звонили и писали родственники тех людей, кому я отправила гуманитарку. Люди смогли выйти на связь, сообщить, что их намного больше выжило, чем предполагалось, что делят еду на всех, передают ее дальше и дальше, что дедушка плакал от хлеба в руках. Я вылетела из теплицы в пижаме и валенках, рыдая и крича на бегу: «Получилось, мама. Люди вышли на связь!» Я была самая счастливая. На одной из коробок конфет «Бонжур» я написала: «Я Надин, сегодня у меня день рождения, проставляюсь сладким, верю, что все получат мою гуманитарку, я вас не брошу!» Это было мое желание на день рождения, и оно сбылось. И эту вот коробку они сохранили по сей день.
8 апреля 2023 уже года. Прошла целая вечность. Истрепали душу, в клочья разодрали. Сделали из меня человека, идущего напролом. Я снова загадала желание и задула свечи, одета в казахской тематике, с платком на голове.
8 апреля 2024 года я встречаю в тюрьме, с улыбкой и гордостью за то, сколько всего удалось сделать. Сколько людей в итоге спасено! И все это после одного моего решения снять обращение у себя на балконе: «Я прошу всех неравнодушных не проходить мимо — пока они еще живы».
Сейчас я хорошо себя чувствую. В пятницу, конечно, была безмерно рада наконец-то лечь, но это потому, что всю неделю на ногах, набегалась, тело гудело, как после спортзала:) Огорчилась, правда, что на приговоре не была в платье, да и вообще с прической не заморочилась, макияж тоже простой был. Надеюсь, нормально выглядела… Зато на последнем слове в блузке с клубникой была, шо за фотки с того дня? Журналюга молоденький был, как будто впервые камеру держал, совсем не подсказал, как встать-сесть, шо с лицом. А я сама немного в прострации была, только и думала — а договорила ли я?:) Ой, ну, шо имеем, шо смогла — в конце концов, я за неделю только в субботу помылась (уже после суда), а на неделе — как обычно: голову в тазу.
Вообще на душ дают 15 минут (тут это называют «баня»). Я начинаю считать секунды с момента, как переступаю порог банного коридора 1… 2… 100… 350. Успеваю сделать все свои дела, постоять под душем пару минут, выдохнуть и спокойно одеться. Если плохо или что-то нужно — знаю, что надо громко стучать в дверь ногой, тогда подойдет постовой. В сравнении с стуком барышень из других камер мой стук в дверь обычно похож на звук скребущегося котёнка. Но! Выход есть! Берем кружку и стучим именно по форточке в двери, с периодичностью. Так звук громче. По-моему, многие, подходя на обходе к моей камере, выдыхают и говорят про себя: «***, опять эта сумасшедшая!»:) Один уже почти так и сказал:) И кстати, прикинь, некоторые теперь не только доброй ночи стали желать, но и доброго утра.
Так-то дела мои — как в романе «Чапаев и Пустота» В. Пелевина:
«Подолгу репетирует речи перед народом. Помещением в психиатрическую больницу не тяготится, так как уверен, что его саморазвитие будет идти правильным путем независимо от места обитания».
Перед звонком я как раз закончила переписывать Пелевина в свою тетрадь, из каждой книги по чуть-чуть, то, что хочу потом перечитывать, потому что книгу только что отдала другим. По двум причинам: 1) скорее всего, ей уже никогда не оказаться дома. С собой все дорогие сердцу книги я все равно не упру, заберу только про цветы и, если повезет, Франкла — он у меня на складе уже. У меня, конечно, самое ценное тут, что нужно с собой, — косметика. Тяжело было с книгой расставаться: я ее купила более 15 лет назад, и так она замечательно хранилась все это время, пока в нашу жизнь не вошел вечный февраль. Ну а дальше — как в сценке из КВН про вафли: весна на носу, а у нас в клумбах что будет? Я говорю: колеусы сажайте вегетативные. КОЛЕУСЫ ВЕГЕТАТИВНЫЕ ПОСАДИ! КОЛЕУСЫ, НЕ ЛЮДЕЙ!! А они мне все: бюджет, мол, не выделяют.
Не знаю, возможно, по моей манере письма и тюремному стендапу может сложиться впечатление, что тут не все так ужасно, но это неправильное впечатление. Сейчас постараюсь объяснить. 1 февраля рано утром включают радио, я не знаю, что это за ужас, мужчина орет, прямо «а-а-а-а-а-а-а-а» — как сумасшедший или человек, которого бьют. А я в крохотном помещении без окон, почти без воздуха, где очень низкий потолок.
Меня ведут. Везут. Суд. Как только моя нога переступает порог, слышу плачущий вопль мамы. Боль и страх за нее внутри — мучительнее всего, что я испытывала в жизни.
Снова ведут. Забираю свои вещи, отключаюсь уже сидя. Снова везут. У меня руки за спиной в наручниках, мне нужно молчать и даже ехать с опущенной головой.
Огромные, холодные, темные коридоры. Грохот замков и дверей. Представь себе взгляд среднестатистического человека на бездомного, от которого воняет, и ты знаешь, что он, например, украл еду у детей-сирот. Умножь злобу этого взгляда на десять. Вот так смотрят на меня здесь. Я больше не принадлежу себе — как и мое тело, как и мои вещи.
Неужели именно я тут хуже всех заключенных, больше всех провинилась? Вон к тому деду, что изнасиловал внучку, и то добрее относятся. Никто мне не говорит, куда ведут и что будет дальше. Если и говорят что-то, то как будто делая одолжение, с презрением, отвращением и насмешкой. За час уже дважды — полный досмотр камеры, и перед всеми приседаешь.
Опять ведут. Тащу свой пакет, матрац, постельное. Из рук вываливается, очень тяжело, сил совсем нет. Какая ужасная, страшная дверь — как в бункер. Только переступаю порог, камеры дверь захлопывают, и кажется, еще чуть-чуть — и мне прибили бы этой дверью пятки. Мрачно, душно, я заперта. Хочется развернуться, биться руками в дверь и кричать: «Нет, нет, я же тут с ума сойду!» Но это только начало.
Читаю правила, заправляю постель, в голове прокручиваю все посты и статьи, кого, за что и как отправляли в СИЗО. Сажусь на скамейку. Начинаю разговор с собой. Все, выдыхай, дыши, самое страшное уже было. Оказалось, что писать это намного тяжелее, чем я думала. Возьму перерыв. Первый день, первая неделя самые тяжелые.
Кстати, пользуясь случаем, хочу передать привет человеку, который принес мне воду. (Сразу после заключения в СИЗО кто-то анонимно передал Надин 30 литров воды, лишив ее передач на весь месяц, потому что лимит передач в месяц — 30 кг. Традиционный способ поиздеваться над политзаключенными. — Ред.) Все выпила, выглушила, спасибо! Как раз благодаря этой воде смогла дождаться кипятильника в посылке. Несколько пластиковых бутылок даже сохранила и запас воды сливаю в них. Ну а если вдруг кто-то думал, что я из-за этого буду в расстроенных чувствах — ошибаетесь! Без передачек я в голодные обмороки не падала, нас тут кормят, даже стакан яблочного сока три раза давали! Питание — вообще, как я люблю: правильное, диетическое, чтоб целлюлита не было.
Вообще, ощущение, что мое сердце из стекла, как брелки в детстве были — такие с жидкостью внутри. Помнишь ту фотку разбитого стекла эвакуационной машины, куда осколок попал? Там была дыра, крупные трещинки и «паутинка» из стеклянной крошки. Мое сердце выглядит так же. Некоторые кусочки и пыль еле держатся, чудом сохраняя форму, но когда я получаю письма от родных и незнакомцев, неравнодушных, это оказывает эффект лейкопластыря. Такого с зеленой марлей внутри. Вечно помогать он, конечно, не может, но надеюсь, продержится до следующего письма.
Кстати, только что пришла с прогулки и увидела на козырьке прогулочной камеры мох! Зеленый, настоящий, живой! Тут есть живое все-таки! Теперь как минимум — я и он. Стояла, задрав голову, смотрела на него и даже прослезилась от радости. Я, как и он, буду бороться за свою жизнь сквозь эти кирпичи, бетонные стены и железки! Так и передайте всем!
А в целом в мире кривых зеркал без изменений. Я все жду свой тонометр. По коридору раздается грохот тюремных форточек в хатах, слышен скрежет тележки с едой. Один из заключенных раздает еду.
Протягиваю свою тарелку, больше похожую на миску, которую отобрали у псины. Меня спрашивают, все ли со мной нормально. «Чет ты сегодня не такая бодрая, как обычно».
В районе 15.30 открывается дверь камеры — я слышу заветные слова: идем в медицинскую часть. Большими шагами уверенно направляюсь на встречу с начальником медицинской части по уже так хорошо изученному мной маршруту через лестничные пролеты и коридоры. Заводят в клетку, располагаюсь удобненько на кушетке в предвкушении нашей беседы. Ты же не думаешь, что врачи нас принимают как обычных людей, с тесным контактом? Нет уж, извольте через решетку общаться и жопу в случае укола оголять при постовых.
Слабость дикая, как будто меня по ночам избивают, аж ноги трясутся, когда встаю. Засыпаю сидя. Ну и в груди, да, все еще давит, иногда прям дышать тяжело (у Надин острая хроническая гипертония. — Ред.). Врач любезно предложил испить мне бокал местной самбуки — так мы называем полюбившейся моей нервной системе валосердин. Давление сегодня нормальное. А температура — 37,3, а еще даже не вечер! Как настоящий победитель по жизни, я отхватила самую мерзкую температуру. Ей-богу, 39 легче переносить! Врач говорит, что я подхватила местную тюремную инфекцию. Прихожу в камеру и после таких активных действий на ногах вырубаюсь часа на два. Встаю отказаться от ужина на обходе дежурных. Снова вырубаюсь. Проснулась в 21.30, не понимаю: какой день, какой год? До отбоя полчаса осталось. Переодеваюсь, ложусь и моментально отключалось до 6.00 следующего дня.
Утро начинается рано. Приходится приложить немало усилий, чтобы встать с кровати и заправить постель. Голова и тело как будто наполнены свинцом, как будто я после пятничной вечеринки. С ужасом осознаю предстоящую тягость грядущего для, остается только молиться и надеяться, что врач оставил справку, позволяющую мне спать днем, а его сотрудники отличаются сочувствием и милосердием. Отказавшись от завтрака, снова засыпаю, контролировать это желание больше не могу. Дождалась. На обходе медиков мне протягивают сверток с таблетками, и что же я вижу? Мой стандартный набор — витамины и транквилизатор! Никаких таблеток от инфекции, нет мукалтина. Спрашиваю: а как же вчерашняя справка от врача? Говорят: не видели. День пролетел моментально. Хоть я и проспала его весь, это не мешает мне сразу вырубиться после отбоя.
Воскресенье. Утро. Говорю себе: «Соберись, моя хорошая». В этот раз встать с кровати чуть проще, хоть и встаю с ощущением, что не спала целую вечность. А у меня снова обыск. В этот раз нежный и быстрый — сразу заметили, что я уже в состоянии средней прожарки. На середине обыска спрашиваю: можно, я на корточки у стены сяду? Разумеется, так же, с руками за спиной. Но нет, стой. Выстаиваю, из последних сил складываю обратно все свои вещи и печеньки и чуть ли не с грохотом падаю спать на хрен знает сколько часов — до обхода с обедом, наверное. До обыска, кстати, водили в душ. Не пойти я, конечно, не могла — что, мне потом неделю немытой ходить?
В итоге, собрав себя в кучу, твердо решаю отстоять свое право на жаропонижающее. Уже появился кашель, редко, но метко раздирающая боль внутри груди. Обнадеживающий звук открывающейся форточки в двери заставляет меня подскочить с кровати — и вот он, заветный сверток с таблетками. Но снова не те! Те же яйца, вид в профиль, а моих таблеток от тюремной инфекции снова нет! Показала бабулечке, которая раздает эти таблетки, назначение от врача. А там такое назначение — листок пять на пять сантиметров. Бабулечка с трудом разбирает, что же там написано, организовывает мне те самые розовые таблетки от инфекции, а взамен мукалтина дает каких-то своих таблеток, говорит, хорошие.
А на обходе, когда я опять прошу таблетки от температуры, ее просто «измеряют» ладонью, прикоснувшись к моей шее, и делают вывод, что температуры нет. Интересный подход! Интересно: что дальше? Женщина-термометр, мужчина-рентген? Или, например, УЗИ просто будет сверлить меня взглядом голую и выдавать результат? Товарищи, слов нет!
К вечеру меня поднакрывает и жарит, как на костре инквизиции. Ложусь в позу зародыша, прижимая руками колени к себе вплотную, дышу ртом, чтобы хоть чуть-чуть согреться горячим воздухом. Терпеть это состояние каждый день с 6.00 до 22.00 — очень тяжело, до слез. Укрыться курткой мне так и не разрешили (про одеяло вообще молчу). Я лежу на кровати, трясусь, куртка в метре от меня… Это как умирать от жажды, имея стакан воды под рукой, тяжело физически и морально. Жестоко. Но нарушать нельзя, будет хуже.
В субботу просыпаюсь раньше, чем включают свет, оттого что задубела! Батарея еле-еле теплая. Одеваюсь, заправляю кровать, тут кричащий бас по коридору: «В БАНЮ собираемся!» Заводят мыться, а там окно открыто, и я первая в душ. Холодина дичайшая, открываю воду, а она холодная! Та за шо?.. Голову я мыть не рискую, иначе еще на месяц слягу. Ведут обратно, а в коридоре к этому моменту уже вообще как на улице стало, как будто открыли все окна и двери — самое время же, да, когда девочек мыться ведут. На обеденном обходе дежурных озвучиваю все свои впечатления и эмоции по этому поводу. Не, ну хоть бы фен и обогреватель тогда позволили иметь! Но на это мне отвечают классно: если в каждой камере сейчас включат обогреватель, то полетит вся электрика, и тогда мы все переедем жить в палаточный городок. Товарищи, я не против! Там тепловые пушки и хоть иногда и не всем, но девочкам достаются прокладки! Я знаю: лично я в пункт временного размещения «Вираж» отправляла кучу гуманитарной помощи.
Но продолжаю писать про 8 апреля — про свой день рождения. В общем, я так и знала, жопой чувствовала, что обыск будет именно сегодня:) На обходе же сначала в камеру заходят дежурные — ну, я такая прям супербодро представляюсь: фамилия, дата рождения, статья… И тишина. И я такая: да 8 апреля же, ДР у меня сегодня! Дежурные поздравляют сразу, здоровья желают (тут уже все знают, сколько я проболела). Выхожу в коридор (пока в камере там молоточком стучат), а меня аж две смены поздравляют! Офигели от того, какая я радостная и веселая. Один говорит: «Ну, нашли где праздновать». И тут другой дежурный протягивает подарки от девчуль и говорит: «Поздравляют вас!» Захожу в камеру и прям плачу, когда разворачиваю:
горсточка мятного чая, на кусочке бумаги написано «С днем рождения!» и нарисованы шарики воздушные и сердечки блестящей подводкой! Боже, я сохраню эту драгоценную открытку на всю жизнь! А еще — спичечный коробок, на нем нарисовано солнышко, сердечко и фиолетовым написано «Сияй» со звездочкой.
А внутри — фиолетовые блестки глиттер. А-А-А-А-А! Запечатано в прозрачную упаковку от пачки сигарет и запаяно. Ма, ну разве это не чудо Вселенной?
Кстати, про чудеса-то мои субботние! У каждого тут есть что-то особо ценное и важное, чего не хватает и мучает изнутри, наверное, то, что отображает его внешнюю свободу, какую-то непозволительную роскошь. Для меня это не домашняя еда, например, — больше всего мне не хватает моей музыки. У всех людей восприятие разное: кто-то тактильный, кто-то визуал. У меня на музыку накладывается все: воспоминания, эмоции, ощущения, запахи. Она дает мне силы круче любого антидепрессанта. Наверное, для меня она дороже солнечного света. В голове сохранились обрывки песен, которые я с огромным усилием пытаюсь проигрывать в своей голове, — это считаные секунды, которые дают почувствовать остатки того, что было. Так вот сегодня среди бесконечного потока говна по МузТВ каким-то чудом заиграла моя любимая песня — «Цветут цветы» «Танцы минус». Я год мечтала об этом.
Подошла вплотную к телику, смотрела клип в шоке со слезами на глазах, счастливая. Забавно то, что я просила Вселенную дать мне такой знак, причем именно этой песней, сама еще над собой поржала — мол, прошу невозможного. Легче «иноагента» по РенТВ увидеть, чем это:)
Так что, несмотря на все, я остаюсь счастливым человеком. А многие тут несчастны, и им очень тяжело. Термин «безусловная любовь» открылся мне тут с новой стороны. Или стал более значимым. Можно любить людей просто так, по сути чужих, и любовь эта такая простая, человеческая, не имеющая пола и возраста, — светлое чувство, не прогнившее в этом мире. Каждый человек, приходящий в мою жизнь сейчас, — как солнечный зайчик: по чуть-чуть отражает меня. Вот, например, Оди (сокамерница. — Ред.] смотрит на стену и говорит: «Эти стены пропитаны болью». Я смотрю на стену в изумлении: ну как же? Эти стены смотрят со мной «Гарри Поттера», когда я, как он, «задуваю свечи» в ДР. Возможно, они испытывали испанский стыд, когда я горланила на все этажи «народное техно, грохот тракторов», в пижамных шортах прыгая выше шконаря. Неужели это другие стены? Или все-таки стены в глазах смотрящего?
Свобода — это не отсутствие стен, это мои чувства и эмоции, которые никто не сможет отобрать. Я чувствую любовь, благодарность, веру и надежду, а значит, я свободна. Покажите этот кусок письма моим друзьям, пусть тоже взбодрятся и передадут другим.