Оригинал материала
Сад (без) Памяти для идеального раба
Напоминание о том, чем занимался Музей истории ГУЛАГа
Государственный музей истории ГУЛАГа оставит о себе только «Музей памяти». Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ
В русском языке, за чистоту которого так радеют сейчас власть имущие, есть такое слово — манкурт.
Оно не подпадает под новый закон о борьбе с иностранными словами: это не англицизм. Его придумал писатель Чингиз Айтматов в романе «Буранный полустанок» («И дольше века длится день»). Манкурт — это идеальный раб, потому что он лишен памяти. Он ничего не помнит о своем прошлом.
Это я к тому, что со здания Музея истории ГУЛАГа сняли табличку с прежним названием. Очевидцы сообщили «Медиазоне»*, что это произошло утром 5 марта, в день смерти Сталина. Мне знакомые, которые гуляли в саду Памяти в тот же день, подтвердили: таблички на здании уже нет. Хотя сад Памяти еще есть.
Музей истории ГУЛАГа работал до ноября 2024 года, когда был закрыт под абсолютно надуманным предлогом «нарушений пожарной безопасности». В феврале этого года стало известно, что, несмотря на обещания официальных лиц, музей свою работу не возобновит. С одним «но»: вместо него появится «Музей памяти», посвященный «жертвам геноцида советского народа в годы Великой Отечественной войны». Даже из заявленной в названии темы становится понятно, что это не расширение, не переформатирование, а, по сути, совершенно новая организация.
В принципе, это было ожидаемо.
В последние годы тема репрессий, ставшая властям крайне неудобной, всячески затушевывается и перекрашивается в нужный текущей политике цвет.
В России существует концепция госполитики по увековечению памяти жертв политических репрессий, а также действует принятый еще в 1991 году Федеральный закон «О реабилитации жертв политических репрессий». Эти документы никто не отменял, но летом 2024 года правительство внесло в концепцию ряд значимых правок. Например, из нее исключили формулировку про «массовые репрессии, в ходе которых миллионы людей были лишены жизни, стали узниками ГУЛАГа, были лишены имущества и подвергнуты депортации». Да много чего неудобного оттуда убрали.
Зато в документе появился абзац о важности «защиты конституционного строя, суверенитета, независимости, государственной и территориальной целостности РФ», «защиты российского общества от деструктивного информационно-психологического воздействия» и «укрепления традиционных российских духовно-нравственных ценностей».
Сразу после этих изменений Генпрокуратура объявила, что отныне будет «на постоянной основе организовывать работу по выявлению и отмене» решений о реабилитации и оправдании «лиц, виновных в совершении тяжких и особо тяжких преступлений, военных преступлений, преступлений против мира и человечности».
Но не только прокуратурою, как говорится, живы. Пересмотры решений о реабилитации — лишь часть масштабной политики по тому самому переписыванию истории, против которого на словах так протестуют власти.
Фактически невозможна сейчас деятельность в стране лауреата Нобелевской премии мира — общества «Мемориал»**. Странные дела творятся в архивах: исследователям осенью перестали выдавать дела репрессированных (сейчас вроде бы снова стали выдавать).
Закрывают музеи в регионах: большие проблемы у томского музея «Следственная тюрьма НКВД»; в Коми закрылся единственный фонд, который собирал память о жертвах политических репрессий; в Магадане вместо «Музея памяти», который должен был рассказывать о ГУЛАГе, построят краеведческо-патриотический комплекс.
Сюда же можно добавить и борьбу с табличками «Последнего адреса» и многое, многое другое. Это не разрозненные эпизоды — это целенаправленная, осознанная, глубоко проработанная госполитика.
Зато по всей стране на книжных ярмарках и в магазинах стеллажи «патриотических» издательств завалены книжками, с обложек которых взирает на читателя с ласковым, добрым, все понимающим прищуром лицо мудрого вождя. В данном случае я имею в виду Сталина.
Высшей ценностью нынешней России является государство и его интересы, а не человек. Государство неприкосновенно и идеально — оно не может совершать преступлений даже в прошлом.
Значит, надо сделать так, чтобы репрессии перестали восприниматься как преступление.
Стало быть, нужно другое прошлое, поэтому власть ставит ширму, конструирует альтернативу, полную героики, патриотизма и величия. В этом альтернативном, аляповатом прошлом нет и не может быть никакого массового террора и кровавого диктатора Сталина. Максимум — сложная историческая фигура, чьи заслуги, впрочем, все равно огромны. А репрессии — ну да, было дело, но «вы же понимаете, что цифры преувеличены либералами, на местах случались «перегибы», а сами по себе они были необходимы! И вообще, не надо ворошить такое прошлое. Куда приятнее гордиться славными победами».
Кстати, этими же рассуждениями оправдываются заодно и репрессии текущие.
Поэтому у музея памяти ГУЛАГа не было шансов, как и у других структур, которые бережно сохраняли и изучали нашу невыдуманную историю.
Но что будет с фондами? Что будет с многочисленными программами музея? Очень хочется ошибиться в своих мрачных прогнозах, но, боюсь, никаких программ не будет.
Боюсь, что больше не будет издательской программы музея и Фонда Памяти, о которой хочется сказать особо. В ее рамках опубликовано множество великолепных изданий по истории ГУЛАГа и репрессий в СССР. Это и научные исследования, и документальная проза, и мемуары, и художественная литература — например, стихи репрессированных.
Вот у меня на полке стоит книга: «Моя нестерпимая быль». Юрий Домбровский, стихи и рассказы разных лет. Мощнейшая проза и замечательная поэзия, иногда очень нежная, но зачастую — жесткая, потому что написано это не в уютной квартире за письменным столом.
*Но как-то в дни молчанья моего
Над озером угрюмым и скалистым
Я повстречал чекиста. Про него
Мне нечего сказать — он был чекистом.*
А вот Георгий Демидов, физик. Его арестовали в 1938 году и впаяли восемь лет по 58-й статье. Затем — новые дела и новые приговоры. В лагерях встретился и подружился с Варламом Шаламовым. С конца 1950-х годов стал писать рассказы о Колыме, но печатать в СССР такое было нереально, они распространялись в самиздате. Лишь в девяностые годы удалось осуществить первые публикации. А между тем Демидов оставил большое литературное наследие, и вот в рамках издательской программы музея опубликован его шеститомник, куда вошли рассказы, повести, романы и даже переписка с Шаламовым.
А вот книжка детская: рисунки и подписи-двустишия. Ее герой — чёртик. Чёртик работает на метеостанции, следит за приборами, тучки считает и составляет сводки. Мило, не правда ли?
Книжка и предназначена для мальчика Саши. Ее автора звали Ольга Раницкая. Ее арестовали в 1937 году по обвинению в шпионаже в пользу Польши и приговорили к пяти годам. Сидела она в Карлаге, работала там на метеостанции и вела в 1941‒1942 годах рукописную книжечку-дневник для сына Саши, находившегося в эвакуации с бабушкой.
И чёртик ее — в лагере живет.
В 2009 году дневник этот был передан обозревателю «Новой газеты» Зое Ерошок, которая опубликовала ряд материалов о «Метео-чёртике» и самой Раницкой, а затем и книгу, куда эти материалы вошли. Книжное издание «Метео-чёртика» с приложением стихотворений Раницкой и архивных сведений об авторе было опубликовано Музеем истории ГУЛАГа в 2017 году и выдержало два переиздания.
А вот сборник писем — почти исчезнувший ныне эпистолярный жанр. Младшему адресанту — 6 лет, самому старшему — 60. Это лагерные письма из коллекции музея. Равнодушно читать такое невозможно. А вот — Атлас ГУЛАГа. И опять — рассказы, рассказы, дневники, письма, свидетельства страшной нашей истории.
Там был и такой проект: архив видеоинтервью людей, прошедших через репрессии и ГУЛАГ. В 2020 году вышло первое издание книжной серии видеопроекта «Мой ГУЛАГ»: 26 историй. Почитайте, пока возможно отыскать — ведь теперь все эти книги переходят в разряд библиографических редкостей. А сколько не успело выйти? Впрочем, кое-какие книги издательской программы можно еще найти в независимых книжных.
В музее памяти ГУЛАГа существовала и театральная программа. В числе прочего там ставили кукольную мистерию по тому самому роману Чингиза Айтматова — «И дольше века длится день».
«Чудовищная участь ждала тех, кого жуаньжуаны оставляли у себя в рабстве. Они уничтожали память раба страшной пыткой — надеванием на голову жертвы шири. Обычно эта участь постигала молодых парней, захваченных в боях. Сначала им начисто обривали головы, тщательно выскабливали каждую волосинку под корень. К тому времени, когда заканчивалось бритье головы, опытные убойщики-жуаньжуаны забивали поблизости матерого верблюда. Освежевывая верблюжью шкуру, первым долгом отделяли ее наиболее тяжелую, плотную выйную часть. Поделив выю на куски, ее тут же в парном виде напяливали на обритые головы пленных вмиг прилипающими пластырями — наподобие современных плавательных шапочек. Это и означало надеть шири. Тот, кто подвергался такой процедуре, либо умирал, не выдержав пытки, либо лишался на всю жизнь памяти, превращался в манкурта — раба, не помнящего своего прошлого».
Манкурт, по Айтматову, был исключительно ценным рабом. Ведь для любого рабовладельца самое страшное — восстание раба, но манкурт «не ведал таких страстей». Его не надо было стеречь. О нем не надо было заботиться. Безраздельно преданный хозяину, он безропотно выполнял любое порученное дело, самую грязную работу. Его надо было лишь немного кормить и одевать в обноски, чтобы манкурт не замерз в степи.
Вот что сейчас с нами делают: натягивают на головы шири, куски сырой верблюжьей шкуры, чтобы навсегда лишить памяти.
Между прочим, в романе Айтматова рассказывается и о том, как мать долго искала сына, из которого сделали манкурта. Но когда она нашла его, сын не узнал матери, и, более того, убил ее — по приказу хозяев.
Этот материал вышел в семнадцатом номере «Новая газета. Журнал». Купить его можно в онлайн-магазине наших партнеров.