Право казнить и обязанность сомневаться

Д-р Хаим Бен-Яаков, генеральный директор Евро-Азиатского еврейского конгресса, — о возможности возвращения смертной казни

В преддверии Песаха спор о смертной казни в Израиле начинается не с принципов, а с имен. С обмена Гилада Шалита, в ходе которого были освобождены сотни заключенных, среди них Яхья Синвар, впоследствии один из организаторов 7 октября. С автобусов и кафе, с кибуцев и дорог. И для меня — с моего сына Юваля, героически сражавшегося и павшего в бою в первые часы того утра.

В такой реальности аргумент в пользу смертной казни перестает звучать как теория. Он воспринимается как инстинкт. Я знаю этот внутренний голос: если зло приходит убивать, его нужно остановить раз и навсегда. И именно поэтому я стараюсь не доверять этому голосу полностью, даже если он говорит языком справедливости.

Этот инстинкт легко понять. Он рождается не из жестокости, а из боли. Не из абстрактных представлений о справедливости, а из усталости от возвращающейся угрозы. Из памяти об обменах, после которых освобожденные вновь возвращались к насилию. Из ощущения, что некоторые преступления не просто разрушают жизни, но как будто выводят преступника за пределы самого человеческого доверия.

Но инстинкт, каким бы понятным он ни был, не может быть единственным основанием закона. Не в Израиле. Не для народа, чья история слишком хорошо знает, что происходит, когда власть над жизнью становится абсолютной.

Песах: свобода и ее пределы

Мы отмечаем Песах как праздник освобождения. Но Пасхальная агада не позволяет забыть, что исход из Египта был не только даром свободы. Это было и начало ответственности.

«Помни, что рабом был ты в земле Египетской» повторяется в Торе не как напоминание о прошлом унижении, а как моральное предупреждение. Народ, переживший систематическое обесценивание человеческой жизни и создавший государство именно для того, чтобы этого больше не допустить, должен особенно осторожно относиться к власти, которую он теперь имеет над жизнью.

Свобода обязывает. Особенно право распоряжаться жизнью другого.

В этом смысле вопрос о смертной казни — не только вопрос о преступнике. Это вопрос об обществе, которое судит. Не только о том, что заслужил убийца, но и о том, что происходит с государством, когда оно берет на себя право лишать жизни во имя закона.

Жизнь, которая не успела раскрыться

Юваль погиб в первые часы войны. Через неделю он должен был демобилизоваться. Это очень трудно — не только принять, что жизнь оборвалась, но и осознать, что она еще не успела полностью раскрыться.

Я часто ловлю себя на мысли не только о том, как он погиб, но и о том, кем он мог бы стать. И о других, которые навсегда останутся молодыми. На этот вопрос нет ответа. Но, возможно, именно отсутствие ответа делает столь трудным принятие решения, которое окончательно закрывает человеческую жизнь, как будто она уже завершена и окончательно определена.

Чему учит традиция

Еврейская традиция в этом вопросе поразительно осторожна. В Мишне сказано: «Синедрион, выносящий смертный приговор раз в семь лет, называется разрушительным». Рабби Элазар бен Азария говорит: «Даже раз в семьдесят лет». Рабби Тарфон и Рабби Акива утверждают: «Если бы мы были в Синедрионе, ни один человек никогда не был бы казнен».

Это не текст, отменяющий смертную казнь в принципе. Он не отрицает ее принципиальной возможности. Но он выражает глубокую сдержанность в использовании этой власти. Осознание того, что право распоряжаться жизнью требует не только юридического основания, но и внутреннего самоограничения.

Есть и другой текст, который трудно игнорировать: «Кто уничтожает одну душу, тот как будто уничтожает целый мир; а кто спасает одну душу, тот как будто спасает целый мир».

В Израиле сегодня это не абстрактная мысль. Цена одной человеческой жизни нам слишком хорошо известна.

Вопрос, который остается

Сторонники смертной казни скажут, и небезосновательно, что есть преступления, после которых апелляция к гуманности может оказаться несправедливой по отношению к жертвам. Они скажут, что государство обязано не только сохранять моральную чистоту, но и защищать своих граждан. В этих аргументах есть серьезная сила. Именно поэтому этот спор так труден.

Но остается другой вопрос.

Если государство берет на себя право окончательно лишать жизни, что оно утверждает этим не только о преступнике, но и о самом себе? Где проходит граница между защитой и изменением самой природы власти? В какой момент справедливость начинает менять того, кто ее осуществляет?

Возможно, самая честная позиция в этом споре состоит в признании его неразрешимости.

Безопасность требует жесткости, потому что за ней стоят страх и утраты.

Право требует ограничений, потому что без них сила становится произволом.

Мораль требует сомнения, потому что чрезмерная уверенность в собственной правоте сама по себе опасна.

Ни одна из этих логик не может полностью победить другие, не ослабив их. Попытка окончательного решения не снимает напряжение, а разрушает равновесие.

Песах напоминает нам, что свобода начинается не тогда, когда мы обретаем силу, а тогда, когда учимся ее ограничивать.

Я понимаю, почему после 7 октября многим нужен окончательный ответ. Я понимаю это слишком хорошо. Но, возможно, именно поэтому я снова и снова возвращаюсь к другому вопросу.

Вопрос не в том, имеем ли мы право казнить.

Вопрос в том, что происходит с нами, когда мы решаем, что имеем это право, и перестаем спрашивать, кем это решение нас делает.