Оригинал материала
Что мы такого съели?
Чулпан Хаматова в новой пьесе Ивана Вырыпаева* «Единственные самые высокие деревья на земле»
Маша Машкова и Чулпан Хаматова. Сцена из спектакля «Единственные самые высокие деревья на земле». Фото: Вк сообщество Современный театр
Когда вместо предупреждения «выключите ваши телефоны» вам говорят «будет очень много мата», не верьте. То есть телефоны, конечно, выключите, но дальше наберите воздуха. Мата не то чтобы очень много — просто на нем разговаривают. Во всяком случае, так покажется какому-то проценту зрителей, покинувшему зал в первые полчаса.
Да и *** с ними. Это была проверка. Тест. На толерантность, так сказать. Не к цензуре, а к самой что ни на есть правде. К способности через резко увеличенные уши поднести к глазам охрененных размеров лупу. И разглядеть в ней свои эмбриональные мысли, выношенные максимум до тупикового поперечного предлежания. Зато переодевшимся и замаскировавшимся героиням эта патология не грозит. Почему «замаскировавшимся»? Потому что сразу и не поймешь, кто тут Чулпан Хаматова. Даже когда она открывает рот. Но Чулпан — гений перевоплощения. Сами знаете.
Сэнди (Чулпан Хаматова) и Дороти (Маша Машкова) существуют в пространстве, полностью соответствующем пониманию лучшей жизни из телешоу «Дом-2». Типа блондинки. Типа «как ты думаешь: что от нас дальше — Луна или Манхэттен?» Мозги, не обремененные чужими проблемами, в то время как проблемы личные сведены к трагедии сломанного ногтя. Но то ли жаркий день в полосатых шезлонгах, то ли декоративный алкоголь вдруг начинает намывать невиданный для этого подвида нарратив. Ни разу не запнувшись, доброкачественное соседское «бла-бла-бла» стремительно (пьеса короткая) метастазирует от частного случая в окраины сознания, за которыми колеблется монструозное гибельное НИЧТО.
Иными словами, из могилы, в который раз выкопан обанкротившийся гамлетовский вопрос. Выкопан при помощи глубинного словаря, с целью спросить уже предметно: а зачем?
Зачем «быть»? Чтобы слетать на Марс, вырастить искусственных свиней в Саудовской Аравии, обеспечить всех айфонами с непрерывной связью? Всех нас, которым, как оказалось, и друг другу сказать особо нечего, не говоря уже о страждущем мире. Вообще-то, сказать есть что — вот хоть выпросить прощение у с большой буквы Реки (центральный одиозный персонаж, метагероиня, с которой, похоже, не выйдет разминуться никому). Прощения за то, что мы успешно изнасиловали друг друга за цвет кожи, расу и фигню типа «я говорю на другом языке». За то, что мы шли, изгаляясь во лжи, к старательно организованному концу, и вот он перед нами. Но, суки, не дождетесь. Мы не за это землю рыли акриловыми ногтями. Не для того пробирались к, прости господи, культуре, к ее дерьмовому, насквозь фальшивому канону.
Теперь странное. Как только солнце подходит к зениту, а сквозь невинный субботний *** проступает вполне отчетливый армагеддон, мат ложится на дно. «Жаркой розой глоток алкоголя разворачивается в груди», — сказал прекрасный поэт. Заменим алкоголь свободой. В этом конкретном уникальном случае. Только свобода для Дороти и Сэнди — это все отрицать и кривляться. Но, как советуют бывалые художники, ты шуруй-шуруй кисточкой, оно само проступит. Так и есть: названное от балды, мусором залетевшее из соцсетей, штопанное сарказмом и недоверием вдруг становится заглавием, смыслом, отмычкой. К удивлению самих говорящих.
А что же третий персонаж, их сосед Бонч, оплакивающий ребенка? Начнем с того, что этого Бонча я знаю с детства. В смысле Вася Зоркий — товарищ моего сына. И как сказали бы театральные, роли на сопротивление для него не нашлось. Вася реально играет самого себя, и в этом его обаяние. Сколько я его знаю, он был там, где хотелось жить по-другому. И с теми, кто это другое провозглашал и отстаивал. «Большой город», «Камчатка», «Гоголь-центр» — помните такие проекты?
Музыка, эмиграция, написанная обо всем этом книга — есть что озвучить Зоркому-Бончу, антагонисту подружек, заблудших в апокалиптических соснах — сори, пальмах.
И вот многострадальный Бонч спускается в их компанию, как горьковский Лука в ночлежку, и задвигает какую-то несъедобную метафору спасения. Разворачивает покоцанное инстаграмом** зрение от Саудовской Аравии к собственному копчику. К внутреннему типа дереву с выключателем на веточке. Сэнди и Дороти послушно тянут руки к небу. Сэнди и Дороти слегка подташнивает. Сэнди и Дороти жалеют Бонча, потому что, ко всем бедам, он явно еще и долбанулся. В то же время между его проповедью и женским стендапом на ненормативном, так сказать, гумусе вырастают и стоят по колено в груди живые мысли: одного раза достаточно, чтобы полюбить навсегда.
Нельзя изменить свою жизнь простым перемещением себя из одной точки в другую (Тулуза — где это?). И нужно преувеличивать. Обязательно все преувеличивать. Тогда есть шанс себя разглядеть. И — бонусом — сообразить ничтожность своего дерьма, плывущего по (с большой буквы) Реке. Ты ни на что не влияешь. Ни на Реку, ни на гребаный океан. И в то же время все дело в тебе. Во как.
Наглотавшись такого, девицы блюют в подручную вазу, ибо очищение есть катарсис. Он происходит на наших глазах под наши ханжеские гримасы на чужой, прошу заметить, сцене. Что мы такого съели? Давятся они.
И что бы такого нам еще съесть, испить, обматерить и усвоить, чтобы поверить в самих себя?
Интересно, что отчаянную эту пьесу Вырыпаев написал в 22-м году. И молекулы ее до сих пор — мало того, что не остывают, — ускоряют свое движение от рискованной провокации к беспощадному откровению. Все выше и выше. Путем самых высоких деревьев.
Анна Аркатова, Берлин