Оригинал материала
Стенгазета на «Титанике». Дмитрий Быков* — обо всех развлечениях воюющей Москвы
Российские медиа давно поделились на подцензурные и антивоенные, аудитории которых редко пересекаются. Среди первых доживает свой век «Афиша» — некогда культовое издание, бывшее законодателем мод в 2000-е. За 15 лет «Афиша» пережила смену нескольких владельцев и главных редакторов, избавилась от фирменного снобизма и перешла на язык зумеров. Писатель и публицист Дмитрий Быков прочитал завирусившееся в апреле интервью с обозревательницей «Афиши» Шурой Богачевой — и испытал массу эмоций в диапазоне от бешенства до сочувствия, которыми щедро делится с читателями Republic.
Эти заметки порождены раздражением, почти бешенством, но продиктованы в результате сентиментальностью — не зря Зинаида Пронченко сказала однажды, что я кажусь ей добрым. Не знаю, доброта ли это, но уж точно добросовестность: ознакомившись с программным интервью обозревательницы «Афиши» Шуры Богачевой Александру Глазкову в издании «SRSLY», я стал читать саму Богачеву. До этого интервью я не подозревал о ее существовании. Но не мог же испариться журнал «Афиша» — хроника жизни продвинутой молодежи, да и сама продвинутая молодежь не могла полностью уехать с началом войны. Она должна была принять какие-то иные формы и заговорить о себе другим тоном. И это, увы, действительно произошло.
Тут выявилась любопытная, не отрефлексированная (по крайней мере, мною) особенность модной молодежи: ее существование традиционно как-то увязывалось с ценностями свободы, модерна, либерализма, что бы под ними ни понималось. Эта самая модная молодежь обычно делает вещи, осуждаемые патриотами и консерваторами: употребляет запрещенные слова и вещества, предается разнузданному промискуитету, уделяет досугу больше времени, чем труду, и не рвется в вооруженные силы.
Помню, еще в нулевые годы весьма проницательные люди говорили мне, что реставрация советских методов руководства и цензуры в России невозможна, поскольку существуют рынок и частная собственность. И ничего-то этот рынок, как я и предупреждал, сам по себе не гарантирует и не обеспечивает. Отлично он уживается и с идеологией, и с архаикой, и с цензурой — в фашистской Германии, между прочим, тоже был рынок, хотя и регулируемый.
У Вероники Долиной в девяностые была песенка, звучащая сегодня прямо издевательски: «Раз креветки — стало быть, свобода». Но выяснилось, что фашизм отлично уживается и с импортной продукцией (пусть и не со всякой), и с частной собственностью, и с организованной преступностью. Это, помните, как у Германа в «Трудно быть богом»: «Летим, смотрим — замки. Ну, думаем, ренессанс. Прилетаем — замки есть, а ренессанса нет». Или даже как у Ильфа: «Радио есть, а счастья нет».
Все, что присуще свободе, сохраняется при фашизме — но принимает, как бы это выразиться, особый вид: на всем появляется фашистский отпечаток, интонационная распущенность, некая демонстративная вседозволенность. Ведь фашизм, в сущности, и есть отсутствие любых критериев, подростковое пренебрежение к ним. Всякое явление как бы говорит — да, я вот такое, и будешь жрать, потому что родное. И неформальные движения, о которых (формально) пишет Богачева, при фашизме вполне вероятны — но это особые неформалы, аполитичные или хотя бы не революционные.
Вполне возможен и фашизм без идеологии, потому что фашизм — не ход мыслей, а их отсутствие; не способ думания, а образ действий. Мне кажется, что в таком фашизме даже больше фашистского, то есть, собственно, цинизма: коммунизм — это следование какой-никакой догме, а фашизм — радостное, с полным сознанием своего падения, предательство любых убеждений и насмешка над всякими запретами. Фашизм отрицает, так сказать, не всю человечность, а только тот ее раздел, который связан именно с верностью своим взглядам: он состоит в экстазе падения, в особенной радости, с которыми преступаются законы божеские и человеческие. Фашизм — любая форма расчеловечивания, причем опережающая эпоху и притом бодрая: в отличие от коммунизма, педалировавшего аскезу и скорбь, он упивается силой и радостью.
Иной вопрос, что сила выходит не шибко сильной, а радость — подчеркнуто безрадостной; эта безрадостность — отличительная черта всех без исключения публикаций нынешней «Афиши».
Подпишитесь, чтобы прочитать целиком
Оформите подписку Redefine.Media, чтобы читать Republic
Подписаться [Можно оплатить российской или иностранной картой. Подписка продлевается автоматически. Вы сможете отписаться в любой момент.]