Оригинал материала
За закрытыми темами
Как Венецианская биеннале показала миру всю Россию целиком. Подведение итогов
Перформанс в австрийском павильоне на Венецианской биеннале. Фото: AP / TASS
Искусство — хоть современное, хоть вечное — держится, как известно, на образе, на символе. То есть на умении так сжать окружающую реальность, чтобы она вся целиком уместилась во что-то компактное — в портрет, в сонату, в инсталляцию или в объект видеоарта. В этом смысле Венецианской биеннале удалось то, чего не удавалось уже давно ни одному произведению искусства любого вида: ни литературе, ни кино, ни театру, ничему — за три дня ей удалось показать миру всю Россию целиком. Не как государство и территорию, а как сообщество — такое, какое оно сейчас есть, не хуже, не лучше.
Сложилось впечатление, что последние четыре дня сделали из каждого русскоязычного интеллигента эксперта по современному искусству. Наверное, нет большого смысла подробно описывать ураган в СМИ и фейсбуке*, не стихавший всю вторую половину майских и заглушивший редкие реплики по поводу Дня Победы, но жанр требует контекста.
В общих чертах: впервые с начала военных действий Россия приняла участие в Биеннале современного искусства в Венеции — своеобразных «Олимпийских играх» для художников всего мира. Дважды — в 2022 и 2024 годах — страна по понятным причинам в Венецию не ездила и, как были уверены те, кто за этой «Олимпиадой» следит, не должна была ездить еще долго. И тем не менее 61-я по счету биеннале показала, что окно в Европу до сих пор законопачено не до конца — по крайней мере, окна российского павильона в венецианские Сады (Джардини) законопачены точно не были (комиссар российского павильона — Анастасия Карнеева — дочь бывшего генерала ФСБ Николая Волобуева, которая совместно с дочерью главы МИД Сергея Лаврова Екатериной Винокуровой в 2016 году основала компанию SmartArt, специализирующуюся на совриске).
И Россия, в течение четырех лет всеми силами показывавшая свою глубокую неприязнь к Европе, теперь с плохо скрытой гордостью бросилась в Венецию, а Италия с привычным южным гостеприимством ее встречала. Вскоре выяснилось, что зря.
Теперь эту биеннале называют самой скандальной за всю историю — и это очень серьезное обвинение, с учетом того, что история ее отсчитывается от 1885 года, и она пережила годы Второй мировой и холодной войн. С нотой протеста против участия России в этом году выступили министры 22 стран, а на имя президента биеннале Пьетранджело Буттафуоко было отправлено открытое письмо, под которым стояло более 10 тысяч подписей. Еврокомиссия отобрала у биеннале грант на 2 млн евро, а Украина ввела персональные санкции в отношении Карнеевой. Протестовали художники и власти многих стран не только против участия России, но и против участия Израиля, и в конце концов, за пять дней до начала биеннале, жюри в полном составе подало в отставку.
И все-таки 6 мая павильон России открыл свои двери и окна в Джардини — СМИ написали об этом событии в формулировках, достойных встать в один ряд с «отрицательным ростом», «хлопками» и всем прочим новоязом последних лет: «Павильон России открылся в закрытом формате».
После окончания «программы для своих» — в первые дни на биеннале пускали только прессу и VIP-гостей — павильон закрылся окончательно: было объявлено, что посетители смогут посмотреть на современное российское искусство снаружи по трансляции. Но прошедших четырех дней вполне хватило для того, чтобы скандал стал еще громче: во время закрытого открытия под окнами протестовали против участия России, Путина и боевых действий Pussy Riot**, окруженные клубами розового дыма и в розовых же балаклавах, и полуобнаженные активистки украинского движения Femen с лозунгами на груди. Фото с акции облетели весь интернет — и показали миру не только то, что Pussy Riot со времен акции в храме Христа Спасителя прошли поразительно недлинный творческий путь, но и то, что, оказывается, даже сейчас по-прежнему существует такой способ высказаться, который все еще способен объединить россиян и украинцев. Во второе после 2022 года мало верилось, но искусство, какое бы ни было, все-таки и, правда, объединяет.
Наконец, был найден еще один повод для протеста: 2 мая российские и итальянские деятели культуры обратились к президенту Венецианской биеннале с открытым письмом против участия режиссера Александра Сокурова в конференции — опять же закрытой — под названием «Инакомыслие и мир». Письмо подписали 37 человек: художники, галеристы, режиссеры (в том числе оскароносец Павел Таланкин***) — и сослались на то, что инакомыслие Сокурова, по их мнению, выражено недостаточно ясно. Одной из подписантов, Саше Скочиленко, тут же напомнили, что якобы недостойный быть «голосом несогласия» Сокуров вообще-то ходил к ней на суды, но комментариев не последовало. Выступление Сокурова было отменено — то ли (по формулировке организаторов) из-за его «недоступности», то ли (по его собственной формулировке) из-за проблем с логистикой и нелетающих самолетов.
Режиссер на все это отреагировал поистине библейской по тону репликой, близкой к «Прости им, ибо не ведают, что творят». А оппозиционеры, измеряя чистоту совести друг друга, окончательно переругались.
После трехдневного чтения всевозможных мнений и отзывов самой исчерпывающей реакцией, по субъективному мнению автора, стала реакция обозревателя «Новой» Елены Панфиловой, которая в первый же день поставила всему этому медицински точный диагноз: «Современное искусство вышло из павильона».
И это действительно так: то, что происходило в эти дни внутри российского павильона, может быть, и было искусством, но уж точно никак не отражало сегодняшнюю Россию и вряд ли что-то говорило о ее будущем. Знающие люди пишут, что Россия на самом деле привезла на биеннале вполне талантливых музыкантов, и традиционные фольклорные плачи о триумфе смерти и перепевы народной песни «У нас у ворот зеленый сад расцветал» из Суджанского района звучали неплохо. Может быть — качество музыкального исполнения, к сожалению, вне компетенции автора (в компетенцию входит положение суджан, и автор знает, что исполнение их песен в Венеции мало им помогло). В остальном же павильон производил впечатление довольно кладбищенское: декорированный очень по-московски — повсюду цветы, — он не производил никакого движения и ничего не говорил, только пел о смерти.
Особенно душераздирающе выглядели обычные елки в пластиковых ведрах на втором этаже павильона — в маленьком зале, посвященном коренным народам Коми и Тувы. Посвящение заключалось в том, что на небольших экранах мелькали кадры зимней, заметаемой метелью равнины, на которой тувинка то разгребала руками сугробы, то брала интервью у лошади (видимо, за неимением более достойного собеседника). Все это должно было бы, наверное, описываться высокой академической лексикой с включениями обязательных терминов «деколонизация» и «антиимперскость», но фактически имело мало отношения и к тому, и к другому. Просто видео (самый дешевый арт-объект, не требующий затрат на транспортировку), просто елки в ведрах и просто тувинцы и коми в народных костюмах — богатая культура, в очередной раз не объясненная, а лубочно сокращенная до сугроба и чума. К тому же переведенная в режим «без звука».
Все это подавалось под многообещающим названием «Дерево укоренено в небо». Многообещающим — потому что являлось цитатой из Симоны Вейль. Недавно в издательстве Ивана Лимбаха был переведен и опубликован ее последний трактат «Укоренение: Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку». Именно этот контекст обещал так много: в тексте Вейль говорит о том, что обязанности человека по отношению к другому человеку стоят выше его прав, хотя и права священны. Она пишет, что на каждом члене общества «лежит единственная и постоянная обязанность: на уровне его ответственности и в меру его власти помогать любому человеку во всех душевных и телесных лишениях, способных разрушить или искалечить его земную жизнь. <…> Потребности человеческого существа священны. Их удовлетворение не может быть подчинено ни государственным соображениям, ни соображениям, касающимся денег, национальности, расы, цвета, ни моральной или другой ценности, приписываемой соответствующему лицу, ни какому-либо другому условию.
Единственным законным пределом удовлетворения потребностей одного человека являются необходимость и потребности других людей».
Еще в своем трактате Вейль говорит о том, что потребность в истине и свободе самовыражения — такая же естественная потребность, как необходимость есть и пить и что в области мысли не должно быть вообще никакого давления и никаких ограничений, что любая пропаганда должна быть полностью запрещена. И еще — что лишение человека профессии, или исторической памяти, или родины есть преступление, потому что человек, как дерево, нуждается в укоренении.
Говоря короче, трактат Вейль — манифест гуманизма и пацифизма, и от кураторской программы, рискнувшей встать под цитату из такого текста, можно было чего-то ожидать (даже имея в виду, что вся программа согласована со всем высшим начальством и утверждена лично Швыдким). Ожидания не оправдались.
Здесь, кстати, интересно вспомнить о том, что отмененный теперь Александр Сокуров, участвовавший в биеннале в 2020 году — то есть в последний предфевральский раз, — создал там произведение, говорящее о нашем сегодня гораздо больше, чем гербарии в павильоне и розовые балаклавы за его стенами. В 2020 году он с учениками установил в черном павильонном зале скульптуру по мотивам картины Рембрандта «Блудный сын»: отец и сын были разделены и окружены видео, на котором полыхали адским пламенем города, текли кровавые реки, а по выжженным полям шли люди, из которых вместо крови тек огонь. Сокуровский блудный сын оглядывался вокруг с выражением непередаваемого ужаса, и ни к какому отцу вернуться уже не мог, и прощения ждать было неоткуда. Не зря про биеннале говорят, что ее предназначение — говорить не столько про сейчас, сколько про завтра.
А сейчас «круглый стол», посвященный инакомыслию и вопросам мира, вычищенный от всех тех, кто о том и другом знал не понаслышке, судя по видеотрансляции, звучал не менее похоронно: ровно, обтекаемо, безопасно и глянцево. Альберто Барбера, куратор программы кино, показал нестареющую классику — речь Чарли Чаплина из фильма «Великий диктатор», призывающую к миру и единству. Вон Шу и Лю Веню, кураторы архитектуры, говорили о китайских садах как символе гармонии и сопротивления обычному мирскому хаосу, Уиллем Дефо почитал стихи. Хореограф Вейн Маккгрегор рассуждал о бережном отношении к человеческому телу, которое в миниатюре отражает все глобальные конфликты и войны, Катерина Барбиери закончила гладкой музыкальной композицией с мощным убаюкивающим потенциалом. Все. На этом закрытая конференция закрылась, но в коротких спичах на итальянском, китайском, английском русское натренированное ухо успело уловить привычную эзопову речь:
уже не в России и не на русском далекие от политических преследований люди учились уворачиваться от острых тем, говорить намеками и перемигиваться: «Но мы-то с вами всё понимаем». Делить темы на закрытые, полузакрытые и открытые в закрытом формате. Говорить о мире и молчать о войне.
А потом из павильона Казахстана вынесли экспонат, отсылавший к теме советских политических репрессий (печатную машинку, строчившую доносы, от которой во все стороны расходились, как потоки крови, красные нити). А потом в питерском Манеже открыли выставку в красно-бело-черных тонах с огромной головой солдата в надвинутой на горящие глаза железной каске, и кто-то сравнил это с кадром из фильма «Убить дракона». И все стали шутить, что так на самом деле и выглядит реальный павильон России на биеннале.
Девятого мая, в День Победы, двери павильона в Джардини закрылись, оставив зрителей — и тех, кто стоял рядом, и тех, кто наблюдал за всем через экраны и километры, — с чувством полнейшего морального провала. Венеция действительно показала нам нас — всех до единого. Привластных художников, демонстрирующих собственную независимость, но по первому зову бросающихся вписываться в любые контексты. Протестующих акционистов, не способных за пятнадцать лет изобрести ни одного нового творческого хода, но делающих чужую смерть и войну своей профессией. Мастеров, творчество которых уже изучают в вузах, но которые до сих пор, оказывается, не до конца белы для одних и недостаточно черны для других — и потому не вписываются ни в какую группу и толпу, а грустно и тихо повторяют только: «Горько все это, тяжко все это».
Венеция опять показала абсолютную неспособность дерущихся за звание «Голос совести» перестать грызть друг другу голосовые связки. Обозначила издалека имена тех, чьи имена поднимают на знамена тем выше, чем красивее они умирали, — но чьи голоса как не были услышаны, так и остались.
Она показала древнее здание с надписью Russia над входом, с закрытыми от посторонних дверями, из-за которых доносятся похороненные плачи и звон бокалов. И все это — в клубах гламурного розового дыма.
Ни один куратор, ни один режиссер не мог сочинить более наглядной, более исчерпывающей программы. Точнее, один смог — лучший из режиссеров, который всегда предпочитает оставаться анонимным.