«Доктор Живаго» со штампом «Проверено. ФКУ СИЗО № 1»

Лев Шлосберг* — о книгах, прошедших тюремную цензуру, и писателях, которых власть пыталась заставить замолчать или стереть из памяти

18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ШЛОСБЕРГОМ ЛЬВОМ МАРКОВИЧЕМ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ШЛОСБЕРГА ЛЬВА МАРКОВИЧА.

Глава «Книги в тюрьме» из дневников нашего собственного корреспонднета Льва Шлосберга* в следственном изоляторе.

Вечером 30 декабря 2025 года в моей камерной двери открылась кормушка, в ней показались руки, в руках — книга. Борис Леонидович Пастернак, «Доктор Живаго». «Вот, принес», — сказал мужской голос. Я присел перед дверью и увидел в окошке кормушки заместителя начальника тюрьмы, на имя которого около недели назад написал заявление с просьбой передать мне эту книгу, купленную Жанной и добравшуюся до тюремного замка.

На первой внутренней странице «Доктора Живаго» стояли два штампа «ПРОВЕРЕНО. ФКУ СИЗО № l УФСИН России по Псковской области», в каждом — подпись проверяющего члена комиссии и дата: 30.12.2025. Лауреат Нобелевской премии по литературе Борис Пастернак прошел проверку воспитательного отдела псковской тюрьмы, и «Доктор Живаго» пришел в мою камеру.

В центре Стокгольма есть музей Нобелевского фонда и в нем — стенд, посвященный Борису Пастернаку. Если бы мог, я передал бы «Доктора Живаго» с двумя штампами «ПРОВЕРЕНО» в этот музей как знак трагической переклички XX и XXI веков в России.

-1-

Заключенным Псковского СИЗО № 1 нельзя послать книги в посылке или отдать через передачу. Единственный разрешенный способ — это приобретение книги через интернет на сайте издательства или магазина с указанием в качестве получателя ФИО человека и адреса тюрьмы. При получении книга проходит проверку в воспитательном отделе (до недели), получает штамп о проверке и передается заключенному. После выхода человека из тюрьмы книга остается в тюремной библиотеке, такой здесь заведен порядок.

Но библиотека — это немного громко сказано. Есть некое помещение, где хранятся книги.

Доступного заключенным каталога пока нет, поэтому узнать о составе библиотеки нельзя, но можно написать заявление о предоставлении конкретной книги, и, если она есть в хранилище, ее принесут в камеру.

Узнав об интернет-способе формирования круга чтения, я решил собрать для себя небольшую личную библиотеку и читать именно то, что хочу читать в тюрьме.

Я составил список, по которому Жанна и друзья стали искать и покупать для меня книги. Первым в этом списке и был «Доктор Живаго».

Кроме него я попросил прислать мне «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова, «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана, том Сергея Довлатова («Зона», «Компромисс», «Наши», «Иностранка», «Чемодан», рассказы и повести 1960–1970 гг.), стихи Иосифа Бродского («Остановка в пустыне» и «Конец прекрасной эпохи»), «Мысли о жизни. Воспоминания» Дмитрия Лихачева.

Рядом с ними — «Град обреченный» и «Улитка на склоне» Аркадия и Бориса Стругацких, «Лавр», «Авиатор», «Брисбен» и «Чагин» Евгения Водолазкина и «Евангелие Михаила Булгакова» Александра Зеркалова.

-2-

Я понял уже в декабре, что в русской тюрьме мне важно читать в первую очередь русскую литературу, потому что она в огромной своей части начиная с XIX века — литература духовного сопротивления.

О первых шести книгах из моего тюремного собрания и судьбах их авторов хочу сказать особо, потому что все шестеро авторов — это люди, кого советская система хотела и пыталась уничтожить морально и физически, почти всем им она существенно сократила жизнь, отравила многие годы, измучила их родных и близких. Но каждый из них смог сказать свое заповедное слово, которое дошло до читателя спустя годы и даже десятилетия после написания, а в случаях Булгакова и Гроссмана — после их кончины.

Из первых шести авторов счастливой можно назвать только судьбу Дмитрия Сергеевича Лихачева. Судьбы живших и умерших в СССР Михаила Булгакова, Василия Гроссмана, Бориса Пастернака, как и судьбы высланных из страны и умерших на чужбине Иосифа Бродского и Сергея Довлатова трагичны:

потрясения, лишения и страдания отняли у них годы жизни и творчества, неизмеримо многое осталось ненаписанным.

Но все созданное Булгаковым, Гроссманом, Пастернаком, Довлатовым, Бродским и Лихачевым даже на самых страшных своих страницах исполнено любви и сострадания к людям. Эти великие страницы пережили свое время и навсегда вошли в историю мировой культуры именно потому, что главная сила этих гениальных книг — любовь к людям.

Между тем судьбы их авторов драматичны, трагичны и в некоторые свои моменты — страшны. Каждая из этих судеб — отдельная книга, над которой плакали и будут плакать все, у кого есть сердце.

-3-

Михаил Афанасьевич Булгаков начал писать «Мастера и Маргариту» в 1928 году, завершил первую редакцию в начале 1930-го, но Главлит отверг роман.

28 марта Булгаков написал письмо Сталину с просьбой либо разрешить эмиграцию, либо предоставить возможность работать. Сталин позвонил Булгакову 18 апреля и спросил: «Вы просили выслать Вас. Где бы вы хотели жить?» Булгаков ответил: «В СССР». Сталин приказал вернуть Булгакова на работу в театр, но роман был запрещен.

В марте 1930 года, в период острого внутреннего кризиса, Булгаков сжег рукопись раннего варианта «Мастера и Маргариты» («Романа о дьяволе»).

Травля продолжалась. Все пьесы Булгакова были сняты со сцены. Несмотря на происходящее, Булгаков вернулся к «Мастеру и Маргарите» и стал писать роман заново.

В 1939 году Булгакова поразил нефросклероз (тяжелая болезнь почек). Наступала слепота. Последние правки во вторую редакцию «Мастера и Маргариты» Булгаков внес 13 февраля 1940 г. 10 марта он умер в возрасте 48 лет.

Александр Зеркалов в своей книге «Евангелие Михаила Булгакова. Опыт исследования ершалаимских глав романа «Мастер и Маргарита» написал: «Рассказ о Пилате не поддается аналитическому давлению, его невозможно свести к односторонней концепции, будь то религиозная или антицерковная. Он в своей мере согласуется с обеими и в той же своей мере противоречит им, ибо мера у него одна — неприятие духовного насилия. Булгаков отказывается от христианского канона постольку и в той степени, в которой канон императивен. Он отвергает непримиримость как метод идеологического управления людьми».

Рукопись «Мастера и Маргариты» была сохранена третьей женой Булгакова, Еленой Сергеевной, в 1940-м и 1967-м годах перепечатана для друзей. Первая публикация романа состоялась в СССР: в 1966 и 1967 годах. Сокращенный вариант был опубликован в журнале «Москва». Полный текст впервые вышел в свет в 1973 году в YMCA.PRESS (Париж), спустя 33 года после написания.

«— Слушай беззвучие, — говорила Маргарита Мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, — слушай и наслаждайся тем, что тебе не давали в жизни, — тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он поднимается к самой крыше. Вот твой дом, твой вечный дом».

-4-

Василий Семенович Гроссман начал писать «Жизнь и судьбу» в 1950-м и работал над книгой десять лет своей жизни. Гроссман написал пронзительную и безжалостную эпопею о жертвах и судьбе народа, победившего нацизм, но не получившего свободу и оставшегося в советском крепостничестве.

В 1960 году рукопись была завершена, и Гроссман направил ее в «Новый мир», главным редактором которого был тогда поэт и фронтовик Александр Твардовский. Твардовский прочитал рукопись и написал в дневнике:

«Напечатать эту вещь… означало бы новый этап в литературе, возвращение ей подлинного значения правдивого свидетельства о жизни, означало бы огромный поворот во всей нашей зашедшей в Бог знает какие дебри лжи, условности и преднамеренности литературы. Но вряд ли это мыслимо».

Твардовский не рискнул принять решение о публикации романа и передал его в ЦК КПСС. В том же 1960 году Гроссман отдал рукопись в журнал «Знамя», редакционная коллегия которого во главе с Вадимом Кожевниковым в конце 1960 года единогласно отвергла роман как «идеологически несостоятельный».

14 февраля 1961 года в квартире Гроссмана в Москве КГБ проводит обыск. Изымают авторскую машинописную рукопись, черновые листы и даже ленты от печатной машинки — из страха, что по ним (!) можно будет восстановить, воскресить текст. С Гроссмана взяли расписку, что других экземпляров рукописи не существует.

В том же феврале были изъяты копии рукописи в «Новом мире» и «Знамени». Кожевников сдал свой экземпляр в КГБ добровольно.

По воспоминаниям собеседников Гроссмана, в начале 1961 года, уже после обыска, член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК по идеологии Михаил Суслов в личной беседе сказал Гроссману, что «Жизнь и судьба» может быть напечатана в СССР «не раньше чем через двести-триста лет».

В новомирском дневнике Александр Твардовский записал, что конфискация рукописи «Жизни и судьбы» подобна «аресту души без тела».

Василий Гроссман умер 14 сентября 1964 года в Москве от рака почки в возрасте 58 лет.

Копия арестованного КГБ романа сохранилась у поэта Семена Липкина. В середине 1970-х, при содействии Андрея Сахарова, Булата Окуджавы и Владимира Войновича, микрофильм с текстом романа был вывезен за границу, рукопись смогли восстановить филологи Ефим Эткинд и Шимон Маркиш. В 1980 году «Жизнь и судьба» вышла в свет отдельной книгой в швейцарском издательстве L'Age d'Homme.

В 1988 году в журнале «Октябрь» состоялась первая публикация романа в СССР, после чего вышли в свет и книжные издания. В 2013 году ФСБ передала конфискованную у Гроссмана рукопись из своего спецхрана в Российский государственный архив литературы и искусства.

«Они вошли в лес, под тень первых дозорных сосен. Здесь снег лежал сплошной нетающей пеленой. На соснах, в зеленом колесе ветвей, трудились белки, а внизу, на леденцовой поверхности снега, лежали широким кругом прогрызенные шишки, сточенная резцами древесная труха.

Тишина в лесу происходила от того, что свет, задержанный многоэтажной хвоей, не шумел, не звякал.

Они шли по-прежнему молча, они были вместе, и только от этого все вокруг стало хорошим, и пришла весна».

-5-

Борис Леонидович Пастернак начал работу над «Доктором Живаго» в 1945–1946 годах и в 1955-м завершил. Десять лет жизни ушло на создание широчайшей и многоуровневой истории о российской трагедии XX века, в которой жизнь главных героев показана от детства до гибели в водоворотах страшных событий, над которыми человек не властен. Единицы выживают по воле случая и сами не могут поверить, что остались живы.

Первое издание романа вышло в свет на итальянском языке в 1957-м году в издательстве «Фельтринелли» (Милан). Первое издание на русском языке вышло в августе 1958 года в Голландии (пиратское, тиражом 500 экз.). Первое легальное издание на русском языке «Фельтринелли» выпустило в начале 1959 года.

23 октября 1958 года Шведская академия объявила о присуждении Борису Пастернаку Нобелевской премии по литературе «за значительные достижения в современной лирике, а также в области великой русской прозы».

Было время оттепели, и мало кто предполагал, что последует дальше.

23–27 октября в центральной советской прессе появляются статьи с агрессивным осуждением Бориса Пастернака — и за сам роман, и за публикацию его за рубежом, и за получение Нобелевской премии. 27 октября Пастернака исключают из Союза писателей СССР решением его правления, в тот же день секретариат ЦК КПСС принимает постановление «О клеветническом романе Б. Пастернака».

Во всей стране организуются митинги и коллективные письма в центральные партийные и советские органы с требованием лишить Пастернака советского гражданства и выслать из страны.

«Пастернака не читал, но осуждаю» — это цитата из тех дней.

29 октября Пастернак направляет в Стокгольм телеграмму: «Учитывая значение, которое получила в обществе присужденная мне награда, вынужден отказаться от премии».

31 октября Борис Пастернак направляет Никите Хрущеву письмо с просьбой не высылать его из страны.

5 ноября в «Правде» публикуется заявление Пастернака о якобы добровольном отказе от премии.

Борис Пастернак умер 30 мая 1960 года в Переделкино от рака легких в возрасте 70 лет.

Первая официальная публикация «Доктора Живаго» в СССР состоялась в 1988 году в журнале «Новый мир», после чего началась волна книжных публикаций.

«…Хотя просветление и освобождение, которых ждали после войны, не наступили вместе с победою, как думали, но все равно предвестие свободы носилось в воздухе все послевоенные годы, составляя их единственное историческое содержание».

-6-

Сергей Донатович Довлатов был исключен из Союза журналистов СССР в 1976 году. 18 июля 1978 года был арестован на 15 суток «за хулиганство» после публикации за рубежом. Публиковать Довлатова в СССР было запрещено до 1980-х годов, его тексты распространялись самиздатом и в эмигрантских изданиях.

После публикаций Сергея Довлатова в журнале «Континент» (1978) началось прямое давление КГБ: сначала арест, сразу после — предложение сделать выбор: эмиграция или тюрьма.

Довлатов выбрал эмиграцию. 24 августа 1978 года вместе с матерью по израильской визе он вылетел из СССР. Сначала Довлатов жил в Вене, а 26 февраля 1979 года прилетел в Нью-Йорк.

Довлатов — едва ли не единственный русский писатель, оказавшийся в колонии по внешнюю сторону колючей проволоки. С 1962 по 1965 год, будучи призванным во внутренние войска МВД СССР, Довлатов служил в охране исправительных колоний в Коми АССР. Повесть «Зона. Записки надзирателя» была написана Довлатовым в 1965–1968 годах и отразила его личный опыт. Сделав героем «Зоны» надзирателя, Довлатов показал обычаи несвободы глазами человека, который является частью машины подавления свободы, обладая при этом очевидными человеческими качествами.

Человек как часть нечеловеческого глазами Довлатова остается человеком, чувствуя абсурд и дикость противоестественной системы, в которой он сам работает.

В Нью-Йорке Довлатов основал газету «Новый американец» для русских эмигрантов и пытался тем самым поддержать людей, расставшихся с Родиной.

Сергей Довлатов умер 24 августа 1990 года, спустя ровно 12 лет после эмиграции из СССР от острой сердечной недостаточности в возрасте 48 лет.

«…Я шел, не оборачиваясь. Я стал огромным. Я заслонил собой горизонт. Я слышал, как в опустевшей морозной тишине щелкнул затвор. Как, скрипнув, уступила боевая пружина. И вот уже наполнился патронник. Я чувствовал под гимнастеркой все девять кругов стандартной армейской мишени…

Я остановился, посмотрел на Фиделя. Вздрогнул, увидев его лицо. (В зубах он держал меховую рукавицу.) Затем что-то крикнул и пошел ему навстречу.

Фидель бросил автомат и заплакал. Стаскивая зачем-то полушубок. Обрывая пуговицы на гимнастерке.

Я подошел к нему и встал рядом.

— Ладно, — говорю, — пошли…»

-7-

Иосиф Александрович Бродский, начавший писать стихи 18-летним, почувствовал давление системы очень молодым — в возрасте 23 лет.

В 1963 году началась травля в советской прессе, пиком которой стала статья «Окололитературный трутень», опубликованная 29 ноября 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» накануне судебного процесса «о тунеядстве». Бродский был назван в этой статье «антисоветским элементом».

Публичная травля всегда сопутствовала судебным процессам над инакомыслящими и политическими противниками в СССР. Задачей травли было моральное уничтожение человека, разрушение его личного достоинства и разжигание в обществе ненависти, создание вокруг человека нестерпимой удушливой атмосферы вражды.

В начале декабря 1963 года Бродский был впервые арестован. После допроса в Большом доме его доставили в Ленинградскую тюрьму «Кресты» и поместили в одиночную камеру.

В конце декабря 1963 года друзья Бродского с его согласия устроили его в психиатрическую больницу им. Кащенко в Москве с целью получить психиатрический диагноз и тем самым исключить уголовное преследование.

5 января 1964 года Бродский покинул больницу по собственной инициативе, опасаясь, что обстановка там разрушит его психику. При выписке ему поставили диагноз «шизоидная психопатия». Вернувшись в Ленинград, Бродский несколько недель скитался, ночуя на дачах у друзей.

13 февраля 1964 года Бродского арестовали на улице в Ленинграде второй раз по обвинению в тунеядстве и снова поместили в одиночную камеру в «Кресты». На следующий день, 14 февраля, у Бродского случился первый инфаркт. С тех пор Бродский страдал стенокардией до конца жизни.

СПРАВКА
18 февраля 1964 года состоялось первое слушание дела Бродского. В ходе первого слушания суд постановил направить Бродского на принудительную судебно-психиатрическую экспертизу (вопреки просьбе защиты Бродского обследовали не амбулаторно, а в психиатрической больнице). На «Пряжке» (психиатрическая больница № 2 в Ленинграде) Бродский провел три недели.

То есть Бродский был в психиатрической лечебнице в феврале-марте 1964 года.

18 февраля 1964 года на первом заседании в Дзержинском районном народном суде судья Савельева постановила направить Бродского на принудительную судебно-психиатрическую экспертизу. Бродского должны были освободить из-под стражи для самостоятельной явки на экспертизу, однако судья оставила его под стражей, и в больницу его доставили под конвоем.

С 18 февраля по 13 марта 1964 года Иосиф Бродский находился в психиатрической больнице № 2 в Ленинграде, известной под названием «Пряжка», так как она располагалась на набережной реки Пряжки.

Бродский называл эти дни худшими в своей жизни. К нему применяли так называемую укрутку: глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с горячей батареей; высыхая, простыня врезалась в тело. В отличие от всех остальных пациентов, Бродскому не разрешали свидания с родственниками.

Опыт, полученный в двух советских психиатрических учреждениях, пытки карательной психиатрии Бродский описывал в поэме «Горбунов и Горчаков», написанной в 1965–1968 годах и опубликованной в 1970-м.

13 марта 1964 года, на втором заседании, Дзержинский районный народный суд Ленинграда приговорил Бродского к пяти годам ссылки с обязательным привлечением к труду «за тунеядство», отказавшись признать свободное поэтическое творчество трудом. Отсутствие членства Бродского в Союзе писателей было расценено судом как отсутствие подтверждения того, что Бродский на самом деле поэт. Бродский попал под Указ президиума Верховного Совета РСФСР «Об усилении борьбы с тунеядством». Суд заявил, что Бродский «не работает постоянно, живет на пособия, занимается поэзией без официального статуса».

Когда в декабре 1963 года Бродский находился в психиатрической больнице в ожидании ареста, Анна Ахматова адресовала ему посвящение на одном из своих сборников: «Иосифу Бродскому, чьи стихи кажутся мне волшебными».

Ахматова в это время, защищая Бродского лично, обращалась также к Дмитрию Шостаковичу, Самуилу Маршаку и Корнею Чуковскому, добиваясь их заступничества за Бродского перед властями, и в итоге приговор был смягчен.

16 января 1965 года президиум Ленинградского городского суда оставил приговор без изменения. Но 4 сентября 1965 года президиум Верховного суда РСФСР сократил срок ссылки до одного года и пяти месяцев: сказалось заступничество людей культуры, писавших в ЦК КПСС.

С 25 марта 1964 года по 4 сентября 1965 года Бродский провел на лесозаготовках в деревне Норенская Коношского района Архангельской области. Писал стихи на обрывках бумаги.

В ленинградских литературных альманахах в 1966–1967 годах были напечатаны четыре стихотворения Бродского. В дальнейшем до 1989 года публикация его стихов в СССР была запрещена, тексты Бродского распространялись в самиздате, а за рубежом — с 1960-х годов.

Прямое давление КГБ на Бродского активизировалось в 1972 году: вызовы в ОВИР (советский орган по выезду из страны) с требованием об отъезде, угрозы помещения в психиатрическую больницу.

4 июня 1972 года Иосиф Бродский был фактически выслан из СССР по израильской визе, вылетев из Пулкова в Вену с одним чемоданом. Мать осталась в Ленинграде.

Мария Моисеевна Вольперт умерла 17 марта 1983 года, Бродскому не разрешили приехать на похороны матери. Александр Иванович Бродский умер 15 октября 1984 года. Бродскому не разрешили приехать на похороны отца.

В 1987 году Иосифу Бродскому была присуждена Нобелевская премия по литературе. В Нобелевской лекции Бродский сказал: «Я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не основании их политических программ, на земле было бы меньше горя».

Иосиф Бродский умер 28 января 1996 года в Нью-Йорке от инфаркта на фоне хронической сердечной недостаточности в возрасте 55 лет.

*Уже не Бог, а только Время, Время

зовет его. И молодое племя

огромных волн его движенья бремя

на самый край цветущей бахромы*

*легко возносит и, простившись, бьется

о край земли, в избытке сил смеется.

И январем его залив вдается

в ту сушу дней, где остаемся мы.*

(Стихи на смерть Т.С. Элиота, 12 января 1965 года)

-8-

Дмитрий Сергеевич Лихачев стоит совершенно особенной фигурой в русской культуре. Десятки раз его жизнь могла прерваться самым варварским образом, но каждый раз словно незримый ангел раскрывал над ним свои спасительные крылья.

8 февраля 1928 года 21-летний Лихачев был арестован по доносу за участие в студенческом кружке «Космическая академия наук». Ленинградский областной суд приговорил его к пяти годам лагерей за «контрреволюционную деятельность» (приснопамятная 58-я статья УК РСФСР).

Лихачев сначала отбывал срок в страшном Соловецком лагере особого назначения (СЛОН) на Соловецких островах — с 1928 по 1931 год, потом — в Беломорско-Балтийском лагере, участвовал в строительстве Беломорканала (1931–1932 годы). Был освобожден 8 августа 1932 года по амнистии.

В 1930 году Лихачев опубликовал в лагерном журнале «Соловецкие острова» статью «Картежные игры уголовников», которая стала его первой научной работой. Он составил каталог икон Соловецкого монастыря для лагерного музея. Попав в концлагерь, Лихачев остался исследователем. Он стал исследователем и описателем ада.

Ад в Соловках был создан палачами, которые хотели доказать, что из любого человека можно сделать скотину. Выяснилось, что не из любого.

Лихачев описывает ежеминутный смертельный ужас Соловков безупречно точным негромким языком, когда каждое слово, каждая фраза, каждое предложение — это свидетельство не потерявшего от ужаса разум очевидца, который отдает долг памяти всем, кого поглотила эта бездна.

Лихачева в один из дней должны были расстрелять «для острастки», но его не было в роте в тот момент, когда за ним пришли, другие заключенные сообщили ему, что «за тобой приходили», на ночь расстрелов Лихачев спрятался между поленницами на дровяном дворе и находился там до утра, слушая выстрелы, крики убиваемых людей и глядя на звезды.

«Для острастки было расстреляно какое-то ровное число людей — то ли 300, то ли 400, — вспоминает Лихачев. — Ясно, что вместо меня был «взят» кто-то другой. С этой страшной ночи со мной произошел переворот. Я понял следующее: каждый день — подарок Бога».

С 1938 по 1954 год Лихачев работал в Пушкинском доме (Институте русской литературы Академии наук), а в первый смертоносный блокадный год (1941–1942) — в рукописном отделе библиотеки Академии наук.

Глава «Блокада» в воспоминаниях Дмитрия Лихачева — самая страшная, во многом страшнее страниц о Соловках. Голод, холод и повседневная всепоглощающая смерть проступают там в каждой строке. И снова — безупречно точный негромкий язык, свидетельство умиравшего, но выжившего человека.

Лихачев назвал ленинградцев мучениками.

В 1942 году Дмитрия Лихачева и его жену Зинаиду эвакуировали в Казань. Смерть осталась в стороне.

В России в последней четверти XX века было два человека, чья моральная сила могла изменить страну, уведя ее от чумы большевизма к свободе и достоинству человека, — Андрей Дмитриевич Сахаров и Дмитрий Сергеевич Лихачев.

Лихачев был человеком, абсолютно не подверженным моральной коррозии. Культуру он называл «моральным компасом». Этот компас не изменил ему ни разу в жизни.

Лихачева не сломили ни пытки ежеминутной угрозой смерти, ни утраты родных, ни безумие властей, ни вековая несвобода страны. Само его имя стало камертоном несгибаемого благородства.

Воспоминания Лихачев начал писать в 1980-е годы, по мере написания публиковались фрагменты, полностью «Мысли о жизни» вышли в свет в 1996 году.

«Люди — самое важное в моих воспоминаниях… Сколько же их было? Как они были разнообразны и как интересны! Какую ценность представляет человеческая личность! Встречи в детстве, встречи в школьные и университетские годы, а затем время, проведенное мною на Соловках, подарили мне огромное богатство. Его не удалось удержать в памяти все целиком. И это самая большая неудача в жизни… Когда подумаешь о том, сколько же хороших, душевно богатых людей не оставили о себе никакой памяти, становится страшно».

Дмитрий Лихачев ушел из жизни 30 сентября 1999 года в родном Санкт-Петербурге в возрасте 92 лет.

Дмитрий Сергеевич Лихачев был человеком света исключительной силы и чистоты. Он был одним из тех людей, кого можно назвать святым. Вся его жизнь напоминает житие святого.

В финале книги воспоминаний Лихачев возвращается к Соловкам.

«Не стану описывать чувств, которые переполняли меня, когда я осознал грандиозность этой общей могилы, — не только людей, каждый из которых имел свой душевный мир, но и русской культуры — последних представителей русского Серебряного века и лучших представителей Русской церкви. Сколько людей не оставило по себе никаких следов, ибо кто их и помнил — умер…

Один памятник для всех сотен могил, рвов, ям, в которых были засыпаны тысячи трупов, открытый уже после моего последнего посещения Соловков, должен, как мне представляется, еще более подчеркивать обезличивание, забвение, стертость прошлого… Надо призвать свою память, ибо помнить прошлое Соловков стало уже больше некому».

-9-

Вот шесть книг на моей тюремной книжной полке. Шесть великих имен в сонме культуры. Даже если представить себе, что русская литература оставила после себя за XX век только эти шесть книг, их прочтения и понимания должно было быть достаточно для того, чтобы XX век с его ненавистью и жестокостью, с его бесчеловечностью завершился, наконец, в нашей стране; чтобы российское общество отвергло, наконец, насилие и ложь, рассталось с большевизмом, оплакало и отпело своих павших и зареклось — никогда больше.

Но никто не извинился перед этими людьми, даже посмертно, перед их потомками от имени государства — за незаконное преследование, за мучения и глумление, за годы несвободы, вырванные из жизни, за страдания родных, за публичные оскорбления в постановлениях правящей партии и подручных ей судов, за пытку молчанием, за навсегда ненаписанные страницы. Чтобы — никогда больше.

Именно государство обязано было взять на себя ответственность за всех палачей, орудовавших от его имени, — и доживших, и не доживших до дней свободы; именно государство обязано было инициировать следствие и судебные процессы над организаторами и прямыми соучастниками репрессий, обязано было назвать все страшное и подлое своими именами. И публично объявить: никогда больше.

Не получилось. Перенесенные десятками миллионов людей страдания не выросли в покаяние всего общества — не только перед павшими, но перед самими собой: «Боже, что мы натворили… Как мы дошли до жизни такой?!»

Политики не справились с работой по гуманизации израненной страны. По существу, такая задача даже не была поставлена властями. А она была главной при создании свободного общества.

Перечитывая шесть историй жизни, в масштабе человечества — шесть крупиц огромной трагедии, — ты видишь, как на почти каждом шагу подлая советская власть и сучья «советская общественность» делали всё, чтобы растоптать в этих Богом одаренных людях их человеческое достоинство, выкорчевать из них Божий дар, обезличить их и уничтожить — в первую очередь, морально, а при возможности — физически.

Культура является главным врагом тоталитаризма, потому что культура — это свобода.

Репрессии приходят в культуру одновременно с приходом репрессий в политику, потому что гуманистическая политика невозможна без культуры. Культура — это источник свободы.

Шесть великих книг преодолели время лжи и насилия и стали свидетельствами морального сопротивления человеконенавистничеству, которое, казалось, не имеет предела во времени.

Зло при жизни одного человека кажется вечным, потому что оно огромно. Но проходят десятилетия, и каждый раз становится ясно, что зло предельно и конечно. Оно выдыхается вместе с источником зла, который всегда смертен, потому что источником зла являются смертные люди.

Злодеяния смертных приносят страдания и сокращают жизнь. Полную меру пережитых страданий знает только сам человек. И утраченное невозвратимо.

Но написанное остается.

Псковский тюремный замок

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».