Закрытые двери политических дел

Власти даже не пытаются объяснить, почему назначают кого-то экстремистом или «иноагентом». Потому и в зал суда никого не пускают

Общее у немалой части нынешних государственных репрессий в том, что они проводятся при закрытых дверях.

Это касается и признания нежелательными организациями, и «иностранными агентами», и отнесения к экстремистским организациям. В первых двух случаях применяются внесудебные процедуры, а причины внесения в соответствующие реестры удается узнать, только оспорив его в суде. В третьем случае решение принимается судом, но нередко в закрытом режиме, и узнать причины вообще невозможно. Это либо серьезно осложняет обжалование подобных решений, или вообще делает его невозможным. Скорее всего, именно для этого процессам и придается «закрытый» характер.

Нежелательные

В перечень нежелательных организаций начиная с 2015 года внесено более 350 иностранных структур.

По федеральному закону, статус «нежелательной» присваивает Генпрокуратура в случае, если деятельность организации представляет угрозу основам конституционного строя, обороноспособности или безопасности государства.

Объяснять причины включения в «нежелательные» Генпрокуратура не обязана. В лучшем случае она ограничивается кратким сообщением о том, что такая-то организация «занимается антироссийской пропагандой», «разжигает антироссийские настроения», «распространяет недостоверную информацию о России», «занимается очернением России, в том числе с помощью соответствующих публикаций», «реализует программы и проекты, дискредитирующие политику нашей страны и ее руководство», и так далее и тому подобное.

Никаких ясных критериев, на основании которых организацию можно признать «нежелательной», закон не содержит: формулировки предельно общие, а потому допускающие максимально широкое толкование.

Это означает, что под предлогом защиты конституционного строя или безопасности государства можно запретить практически любую иностранную организацию, деятельность которой не нравится российским властям. Любую структуру, которая изучает ситуацию в России и дает оценки, отличающиеся от тех, которые озвучивают сами российские власти.

В перечень попадают зарубежные СМИ, университеты (в том числе имеющие мировую известность), политические, правозащитные, религиозные, образовательные, исследовательские и другие проекты.

За что именно они попали в перечень, в чем именно они грозят конституционному строю или безопасности, неизвестно. В том числе и потому, что нет (во всяком случае, автору они неизвестны) прецедентов, когда статус «нежелательной организации» оспаривался бы в суде. И где Генпрокуратуре пришлось бы волей-неволей, но сообщать, в чем именно они усмотрели соответствующие угрозы. И доказывать их обоснованность в состязательном процессе, пусть и с понятным результатом.

Между тем последствия включения достаточно существенны.

Если речь идет о СМИ — они лишаются возможности легально работать с авторами и респондентами в России, потому что им немедленно будут грозить административные (а при повторе — уголовные) дела за «участие в деятельности».

То же касается правозащитных и исследовательских проектов, которые становятся крайне «токсичными» для тех, кто живет в России.

При этом преследовать, как показывает практика, могут даже за участие в деятельности организаций, которые и вовсе не включены в перечень «нежелательных». Как, например, в деле Григория Мелконьянца, которого обвинили в том, что он сотрудничал с международной «нежелательной организацией», структурным подразделением которой якобы является «Голос»*, где он работал.

Единственным «доказательством» этого стало заключение некоего «специалиста», который пришел к такому выводу вопреки тому факту, что у упомянутой международной организации никаких «структурных подразделений» нет вообще, и тем более в России. И вопреки официальному письму этой организации, подтверждающему, что «Голос» не имеет к ним никакого отношения: «мнение специалиста» оказалось для суда весомее. Потому что оно подтверждало намерение «органов» наказать Мелконьянца, а письмо из международной организации этому намерению мешало…

«Иностранные агенты»

Столь же закрытым является и режим, в котором граждане и организации вносятся в реестр «иностранных агентов».

О том, сколько произвольны и допускают широчайшее «усмотрение» нормы закона, на которые опирается Минюст, внося в реестр, «Новая газета» рассказывала не раз. И нет сомнений, что эти нормы специально так и написаны, чтобы можно было записать во «враги» любого, а затем лишить почти всех политических прав, и не только политических. Однако — на что мало обращают внимания — комментируя очередное пополнение реестра «иноагентов» Минюст ссылается (большей частью) на то, что не подпадает даже под эти «резиновые» нормы.

Если заглянуть в «пятничные» сообщения ведомства, то мы увидим в качестве обоснований пополнения реестра типовые фразы: «распространял недостоверную информацию о принимаемых органами публичной власти Российской Федерации решениях и проводимой ими политике» или «выступал против специальной военной операции». Первое, заметим, может быть установлено лишь судом, а не Минюстом — он не уполномочен определять достоверность информации, а доказательств «недостоверности» ни разу не приводилось.

Но это даже не главное: как первое, так и второе обстоятельство может не нравиться ведомству, но никаким образом не входит в число даже тех предельно широких критериев «иностранного влияния», которые записаны в законе! Можно, конечно, предположить, что Минюст исходит из того, что критически отзываться об органах власти и государственной политике граждане могут исключительно по причине нахождения под «иностранным влиянием», но на законе эта трактовка не основана ни с какой стороны. И когда дело доходит до суда, Минюст приносит туда совсем другие обоснования, а перечисленные даже не упоминает. Почему?

Да потому что о том, что впоследствии выяснится в суде (да еще если туда обратятся, что делает лишь часть «иноагентов»), мало кто узнает, а реестр и комментарии к нему — вот они, постоянно на сайте Минюста. И процитированные комментарии к пополнению реестра нужны для того, чтобы продемонстрировать, что в него вносятся «враги», заслуживающие наказания…

О том, насколько скрыт от посторонних глаз тот путь, каким люди попадают в этот реестр, не так давно упоминал Лев Шлосберг* в своем последнем слове в Псковском суде (его печатала «Новая газета»).

Путь этот почти полностью (как и путь попадания в «нежелательные организации») скрыт от общества и посторонних глаз. Так называемое «дело иностранного агента», из которого можно было бы понять, с чьего именно доноса все началось, не удавалось истребовать в суде никому из тех, кто пытался оспаривать этот дискриминационный статус. Иногда удается получить лишь так называемые «справки», которые готовят специалисты из «Департамента по борьбе с иностранным влиянием» Минюста, обосновывая внесение людей в реестр, — но из них невозможно понять, что послужило действительной причиной начала этого процесса.

Правда, судя по списку тех политиков, которых внесли в реестр, можно с большой долей вероятности предположить заинтересованных в этом лиц — как правило, губернаторов соответствующих регионов. Которым, что вполне возможно, дали негласные обещания — по их просьбам вносить в реестр тех, с кем они борются и с кем они не могут честно конкурировать. Внесение в реестр в этом плане решает все их проблемы — потому что людей почти полностью лишают политических прав, в том числе связанных с выборами.

Что касается тех причин, по которым люди попали в реестр, узнать их можно, как уже сказано, только в суде. Ни на какие запросы с просьбой сообщить о конкретных причинах, Минюст не отвечает или отвечает «всё сделано в соответствии с законом».

Узнать заранее, что человека пытаются внести в «иноагенты», и представить возражения еще на этапе подготовки невозможно: преследуемый узнает об этом лишь постфактум, получая удар в спину, и потом может лишь идти судебным путем… где пока еще никому не удалось ничего доказать.

Есть еще административная процедура — написать в Минюст и попросить о выводе из реестра в связи с прекращением обстоятельств, которые послужили тому причиной (например, кого-то включили за интервью иностранным СМИ, но больше он их не дает).

Но и в этом случае сделать ничего не удается, причем процесс носит столь же закрытый характер.

Сначала заявитель получает короткое письмо о том, что в исключении из реестра ему отказано, причем без объяснения причин. Никакой мотивировки не приводится, никакие результаты проверок не присылаются. Узнать что-то можно, опять же, пойдя в суд. А там выясняется, что, например, продолжением якобы «иностранного влияния» Минюст считает то, что указанные интервью доступны на ресурсах тех, кто их брал, и на которые «иностранный агент» не имеет никакого влияния. Если и это попытаться исправить — придумываются новые и новые причины…

Экстремисты

Наконец, третий пример «репрессий при закрытых дверях» — судебные решения о признании ряда организаций экстремистскими.

Невозможно понять, почему дела рассматриваются в закрытом режиме — они изначально объявляются закрытыми, а соответствующие ходатайства инициаторов рассмотрения дел недоступны публично.

Невозможно присутствовать на таких судах. Невозможно ознакомиться с исками, поданными в суд, и понять, в чем суть претензий. А также — понять, кого, собственно, запрещают и где эти организации находятся (как в случае с признанием «экстремистскими» таких организаций, как «Международное движение ЛГБТ» или «Международное движение сатанистов», в чьем наличии в природе есть сомнения).

Невозможно получить из судов соответствующие решения — они не публикуются и не предоставляются гражданам. В том числе и тем организациям, которые они потом могут затронуть (и которые потом начинают запрещать, опираясь на эти «закрытые» судебные решения).

Соответственно, невозможно и понять, в чем именно деятельность запрещаемых организаций угрожает основам конституционного строя или безопасности государства, или нарушает другие нормы Конституции или законодательства. Всё покрыто мраком недоступности. А на вопрос «зачем?» общество не получает ответов — как будто речь идет о строго охраняемой военной тайне.

Вот только решения эти вовсе не абстрактны — на их основании потом не только продолжают запреты, но и против граждан возбуждают уголовные дела.

Понять, как этого избежать, можно было бы, зная о сути судебных решений — но они, как уже сказано, недоступны.

Возможно, недоступны именно потому, чтобы потом, опираясь на «закрытые» решения, можно было по своему усмотрению обвинить тех, кого велено.

Впрочем (цитируя классика сатиры), стыдно подозревать, когда вполне уверен.

Андрей Серов

*Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».