Бумажное тепло в руках

Лев Шлосберг* — о первых письмах в заключении и сотнях незнакомых людей по ту сторону стен

18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ШЛОСБЕРГОМ ЛЬВОМ МАРКОВИЧЕМ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ШЛОСБЕРГА ЛЬВА МАРКОВИЧА.

Глава из тюремных дневников Льва Шлосберга. Авторский заголовок «Письма в тюрьме».

Первые письма я получил на четвертый день пребывания в тюрьме — распечатки 33 посланий, поступивших через сервис Zonatelecom, мне отдали 9 декабря. Я взял стопку листов, сел на кровать и стал их перебирать, сначала глядя только на имена отправителей. В руках появилось физическое ощущение тепла, которое я не мог сравнить ни с каким другим ощущением. Я никогда раньше не был в тюрьме и не получал письма, будучи в тюрьме.

Пауза в связи с внешним миром длилась с вечера 5 декабря. Вокруг меня было безвоздушное информационное пространство — я ничего не знал, не получал новостей, я только думал — о родных и о себе, о друзьях и свободе, о новой части своей жизни и той жизни, которая осталась за стенами тюрьмы. Оттуда, из-за этих стен, из жизни, которая текла совсем рядом, будучи теперь совершенно недоступной, мне пришли письма.

На какой-то момент я забыл, где нахожусь. Сразу семь писем были от Жанны. Среди других — письма от знакомых и незнакомых мне людей, которые уже 5, 6, 7 и 8 декабря открыли сайт Zonatelecom, нашли меня там и написали мне.

Сегодня, на третьем месяце заключения, у меня несколько сотен собеседников, большинство из которых пользуются ZT, но уже в декабре стали приходить письма и через «Почту России». Скорость доставки, конечно, несопоставима и отличается в десятки раз.

Как написал мне в одном из первых писем близкий по духу человек про приложение Zonatelecom, «вот что является поистине народным мессенджером, а не Max».

Большинство людей, написавших мне в тюрьму, я не знал никогда, и если бы не заключение (уместно будет написать — злоключение), так и не узнал бы об их жизни и судьбе.

Очень хорошо я запомнил первое письмо, добравшееся до меня «Почтой России»: написали пенсионеры из маленькой порховской деревушки близ Славковичей, название которой я раньше не слышал, может быть, проезжал через нее, если там пролегала дорога: «Странно наблюдать за сложившейся ситуацией в нашей стране, когда людей сажают в тюрьму за действия, которые не являются преступными… Оказывается, есть адекватные люди, которые обладают человеческими качествами, логическим мышлением и могут отстаивать свою точку зрения, что очень важно для людей, думающих так же, как Вы. Мы с мужем поддерживаем Вас и полностью принимаем Вашу позицию». И дальше — очень личное. То есть государственная пропаганда каким-то своим псковским языком дотянулась до порховской глубинки, но вызвала такую человеческую реакцию.

Суть заключения человека в тюрьму — в намерении оградить его от общества, разорвать личные и общественные связи, которые, как нити, связывают человека с жизнью. Человека вырывают из его естественной среды, чтобы ослабить его и сделать уязвимым, лишить кислорода человеческого общения. Письма в тюрьму связывают человека с жизнью, отгороженной от него физически непреодолимыми стенами. Ничто другое так не помогает человеку в тюрьме поддерживать в себе человеческое, как письма.

Письма с наступлением эпохи электронной коммуникации ушли из повседневной жизни современного человека. Мы пишем друг другу не письма, а сообщения — короткие и сокращенные, как телеграммы, — почти не перечитывая фразы, часто даже не исправляя ошибки, экономя секунды и упуская при этом бесценное время человеческого общения.

В истории русской и всей мировой культуры переписка людей между собой составила тома глубокой словесности, чтение которых притягивает не меньше чтения всемирно известных романов и повестей.

Культура переписки стала неотъемлемой частью мировой культуры, сохранила для последующих поколений образы людей подлинными, в авторском исполнении, а с ними — эпоху, в которой жили эти люди.

В моем домашнем архиве хранится переписка с друзьями (точнее, конечно, письма друзей мне) времен моей работы за пределами Пскова и службы в армии. Это разного размера тетради, сшитые вручную простыми нитками, иногда вместе с конвертами. Я вспомнил эти заповедные тетради здесь, в тюрьме, читая письма и отвечая на них. Можно сказать, что я сейчас живу письмами и ответами на них.

При этом в мою жизнь вошел технический парадокс: я получаю через Zonatelecom, по сути, электронные письма, чистые распечатки машинописного текста, а отвечаю на них от руки, простой шариковой ручкой, т.е. я общаюсь с людьми через сервис XXI века, располагая только письменной принадлежностью последней четверти XX века.

Когда я пишу знакомому человеку, я представляю себе его лицо, а когда читаю письмо от него, то представляю себе его голос. При чтении и написании писем мне не мешает ничто — ни звуки тюрьмы, ни недостаток света, никакие посторонние мысли —

я весь ухожу в письмо, я ищу и нахожу необходимые слова точно так же, как подбирает их писатель для художественного произведения. Написание писем стало для меня в тюрьме творчеством.

Некоторые переписки первой волны остались одним касанием: человек откликнулся на мою беду, я ответил, новых писем пока не было. При этом почти каждый день приходит письмо от нового собеседника. Предположение о том, что все желающие напишут в течение первого месяца, не подтвердились: письма от новых авторов приходят постоянно.

Некоторые мои корреспонденты стали для меня открытием.

• Пишет уроженец Севера, инженер, живущий теперь в Москве, потомок политических заключенных. Его дед отбывал заключение на лесозаготовках в Коми, а потом, будучи инженером-строителем, возводил Новый Уренгой. Его бабушка — из поволжских немцев.

• Пишет многодетная мама из Подмосковья, один из четверых детей которой — особенный мальчик, человек с особыми потребностями. В третьем письме она присылает мне свой рассказ «Священный единорог Алеша», в котором — любовь, страдание, понимание, отчаяние и радость. Если бы я был издателем, то, с согласия мамы, опубликовал бы эту исповедь. И отчасти — проповедь.

• Пишет из Петропавловска-Камчатского женщина, бывший работник лесхоза, а потом — лаборант в научном охотоведческом институте. Пишет о родной для нее Камчатке, любимых лесах, вулканах и землетрясениях, о людях, встретившихся на ее профессиональном пути, о своих увлечениях (мелкие домашние животные и рыбки), больших снегах и походах на рыбацких лыжах.

• Пишет студент-историк из Перми, завершающий магистратуру в Нижнем Новгороде, с изысканными темами научных исследований в истории культуры, отец которого был участником Афганской войны и ушел из жизни до срока, не пережив перенесенного в Афганистане шока.

• Пишет женщина из Казани, маленькая дочка которой сочиняет удивительные сказки, а мама едва успевает их записывать за юным автором. Она мечтает привезти дочку в Псков и показать ей город, который (мама уверена) будет для девочки источником вдохновения.

• Пишет режиссер, сын моих близких друзей, филигранные письма о философских и культурных основах человеческого бытия, с реминисценциями из классического и современного искусства разных стран и эпох.

• Пишет коллега по партии, коренной москвич, с которым мы были знакомы только внешне, здоровались кивком головы, а сейчас из его писем уже можно собрать две книги — одну про историю семьи, другую — размышления о русской культуре, большей частью литературе, но также живописи и кино.

• Пишут многие публичные люди — совершенно личные письма, как если бы мы сидели рядом и разговаривали. Переписка открыла мне в тюрьме второе внутреннее дыхание. Я не знал, что оно бывает именно таким, а теперь знаю.

Едва ли не в каждом третьем письме я встречаю одну и ту же мысль: «Спасибо, что не уехали и остались с нами, это очень важно для нас». Вот я в тюрьме, а люди пишут: «остались с нами». Они не отделяют себя от тюрьмы и тюрьму от страны. Они не рядом со мной, но вместе со мной.

Я перелистываю восемь папок с письмами и перечитываю уже хорошо знакомые строки, иногда вдруг открываю в письме новые оттенки. Люблю взять письма от одного человека и читать их напролет, от первого до последнего, и видеть, как развивался наш разговор — от знакомства к широким размышлениям и рассказам. Тюрьма принесла в мою жизнь русский эпистолярный жанр — писем от ума к уму, от сердца к сердцу.

До заключения я сам писал письма и открытки политическим заключенным. Некоторые из них прислали мне теплые отклики в тюрьму через своих друзей и родных.

Сейчас я писал бы этих писем намного больше.

Многие мои собеседники написали, что давно или вообще никогда не писали больших писем, и вот настала такая ситуация, когда им самим оказались нужны эти письма. В этих письмах воплощается потребность в сочувствии и сострадании, признании и доверии, потребность в действии и поступке, в оправдании своей жизни здесь и сейчас, когда почти ничего невозможно сказать вслух, но можно написать человеку, которому, конечно, труднее, чем тебе, но ты пишешь этому физически далекому человеку, находишь чистые, сокровенные слова и понимаешь: ты сказал нечто очень важное для себя и тем самым снял камень молчания со своего сердца.

Псковский тюремный замок

* Внесен в реестр «иноагентов».