Мораль свободы и мораль жертвы

Мы живем в мире, где люди придерживаются абсолютно разных Кодексов, и вряд ли они смогут понять друг друга

Истории моральных подъемов и падений людей — эти истории едва ли не самое интересное, что связано с нашим существованием. Главная пища мифа, мировой литературы, кинематографа. С одной стороны — вечная тема. А с другой — огромное разнообразие в контексте времен, культур, обстоятельств.

К примеру, нет ничего скучнее и обыденнее морального падения человека во времена диктатуры. Оно происходит настолько легко и естественно, что начинает восприниматься как норма. «Банальность зла». И, напротив, моральная сила и стойкость в такие времена — одно из самых достойных зрелищ и состояний, что человеку доступно.

Но поговорим о падениях. Даже в схожих обстоятельствах люди падают под разными мотивами. В своих размышлениях о сегодняшних буднях одной известной страны наш друг Дмитрий Быков* отмечает, что:

«…нынешние низости совершаются по доброй воле и с максимальным душевным комфортом, а равно и с полным сознанием безнравственности всех этих доносов и ликований».

Что понимать здесь под «низостью», вполне очевидно: человек смотрит, чего хотят сильные и опасные мира сего, власть, — и старательно этим желаниям соответствует. Отдается власти.

Такой человек становится не субъектом, а исполнителем, подданным. А самое «низкое» заключается в том, что свой отказ от собственной воли, от независимой картины мира, свое подданство — он приемлет с удовольствием и рвением. Некоторые же являют особую инициативу и несут к властям имена тех, кто подданным быть не согласен.

Как говорит Быков, всё это не объясняется простым желанием «отвести удар от себя, успеть раньше». Это не просто вынуждаемая опасными реалиями адаптация. «Только не меня!» — как Уинстон у Оруэлла в «1984». Это, по словам Быкова, особый вид человеческой реализации, «экстаз падения», — попытка таким вот образом «добрать» энергий в свое само по себе неполноценное, скудное бытие. С полным осознанием того, что с моральной точки зрения это есть именно падение и «низость».

* * *

Да, всё это так, если допустить, что над людьми есть лишь один, универсальный моральный кодекс. Обобщенно говоря, христианско-кантовский кодекс, где речь про свободу, про «не убий» и про то, что всякий человек есть цель-в-себе, а никогда не средство. Тогда те, кто практикует «экстаз падения» и «банальность зла», — те внутри себя знают, что перешли черту и встали на «темную сторону». Это если прав был Тертуллиан и, действительно, по природе своей душа каждого человека — «христианка».

Но если допустить, что христианско-кантовская мораль не универсальна для всех людей, что есть и иные кодексы, по которым падение человека перед властью — это совсем не падение, а, наоборот, великий подъем?

* * *

Самый архаичный свод моральных установок относится к родоплеменным временам человечества. Еще нет индивида как самостоятельной единицы, нет представлений о мире и жизни, которые отличались бы от тех, что разделяет всё племя. Та земля, что за пределами земли племени, — это либо угроза, либо новый шанс для охоты и грабежа. Так или иначе, это темная, враждебная земля. В отношении к ней и ее обитателям дозволено всё.

И напротив — земля своего племени абсолютно священна. Своя земля, под которой понимается не столько территория, сколько свой социум, общежитие. Священен, прежде всего, социум, а скрепляют это священство три вещи: ритуал, табу и вождь. Это неприкосновенные вещи, без них социум не устоит, — так говорят и вожди, и жрецы почитаемых богов. А потому нарушение табу, непочтение к ритуалу, неповиновение вождю — за всё ждет наказание. Одно из самых устрашающих, практически вровень со смертью, — изгнание из племени. Человек, который объявлен изгоем, — по сути, перестает считаться человеком. Он — выродок, неугодный ни людям, ни богам.

Всякого племенного жителя постоянно сопровождают два чувства: чувство долга за правильное исполнение всего предписанного порядка вещей и чувство вины, которое, как некий внутренний голос, всё время нашептывает, что исполнение было всё еще недостаточно правильным.

Каждый индивид пребывает под постоянным надзором этих чувств — что, собственно, и составляет его моральный кодекс.

Кодекс убеждает индивида, что его жизнь лишь в незначительной части принадлежит ему самому, но прежде всего — роду, богам и вождю. Он обязан им, само его существование есть длящийся акт долга перед ними. И вины за то, что свой долг ему никогда полностью не оплатить. Это в принципе неоплатный долг. Впрочем, есть одно средство, которое больше всего удовлетворяет строгих кредиторов. Средство называется — жертва.

* * *

Во всех архаичных сообществах, еще не знакомых с философией и отвлеченными универсальными идеями, — жертвоприношение было центральной частью, столпом морального бытия. Всё, что связано с темой жертвы, — по умолчанию наделялось священными и моральными характеристиками.

С одной стороны, как индивиды по отдельности, так и сообщество в целом — все ощущали себя потенциальной жертвой. Прежде всего, жертвой судьбы, которая представала беспощадной силой, неведомо зачем забрасывающей человека в этот мир и в любой момент готовой уничтожить его. Это вырабатывало фатализм и покорность обстоятельствам — если такова судьба, то нет смысла роптать и противиться. На фатализме человеческие сообщества могли веками выносить самые одиозные диктатуры своих властей — это была своего рода жертва, которую люди платили судьбе. Точнее, своим представлениям о судьбе. И практически во всех архаичных социумах самой очевидной судьбоносной силой представлялась сила земной власти. Жертвенная покорность судьбе и властям — в этом была основа моральной благонадежности.

Покорность упорядочивает мир, не позволяя ему окончательно стать хаосом. Чем это не добродетель?

С другой стороны, жертвой совсем не обязательно должны быть почитающие судьбу и власть участники социума. Жертву можно заменить, т.е. перенаправить уплату морального долга. И в категорию жертвы начинают попадать все, кто так или иначе выделяется из общественного целого, — все, кто нарушает или потенциально может нарушить баланс отношений с судьбой и властью, т.е. претендует на роль изгоев.

Так достигаются сразу две цели: социум избавляется от тревожащих его элементов, а судьба, т.е. власть, получает свою пищу и, как надеются лояльные подданные, на какое-то время насыщается. Поддерживать баланс, или, другими словами, скармливать власти тех, кто его может нарушить, — это моральный долг всякого, кто дорожит спокойствием целого.

Впрочем, если внутри социума уже не остается тех, кто может стать достаточной жертвой для власти-судьбы, — ею становится соседнее племя. Но и начавшаяся война имеет для лояльных подданных абсолютно оправданный, моральный характер. Ибо они убеждены, что всё это делается лишь для одного — для сохранения целого. А «целое» для тех, кто по-настоящему, ответственно морален, это никоим образом не весь мир, но это — их племя с их вождями, богами и убеждениями.

* * *

Читая этот небольшой набросок о древней родоплеменной морали, найдется хоть кто-то, кто не узнает здесь реалий наших сегодняшних дней? Да, уже немало веков люди живут, весьма неплохо зная о евангельских наставлениях, гораздо меньше — о кантовском моральном императиве и кое-что представляя себе о Всеобщей декларации прав и свобод. Но архаическое наследие никуда не исчезло. Когда колеблется тонкий слой цивилизации и культуры, это наследие выходит наружу и заявляет о себе так, словно ничего иного и не бывало. И тогда в головах у большинства перестают работать понятия нравственного падения, греха, кармы, но остается лишь восприятие слепой и безжалостной силы, исходящей от судьбы. И желание к этой силе прильнуть.

Вероятно, мы живем в таком мире, где люди, исходящие из разных моральных кодексов, — никогда не поймут друг друга.

Роман Шамолин

ИЗ ДИСКУССИИ СОУЧАСТНИКОВ «НОВОЙ ГАЗЕТЫ»

«Не надо анализировать смыслы, которые изначально не заложены в этих людей»

«Тема "бесстыдства" — это море для пространных философских и публицистических эссе. Но я хочу привлечь внимание только к двум аспектам этой темы "бесстыдства".

Первый аспект — это культивирование «очарования зла» средствами массового искусства кино.

Начиная с 1990-х годов в российском кинематографе, и не только в российском, широко культивировался, насаждался и даже популяризировался образ наемного убийцы. Образ киллера, который убьет кого угодно и где угодно за приличные деньги, полученные по контракту на убийство, и никаких угрызений совести никогда не испытает, ведь совесть — лишнее.

Например, киллер Данила Багров в дилогии Балабанова "Брат", главарь бандитов с такими же друзьями-бандитами — Саша Белый в сериале "Бригада" и т.д. и т.п. Несть им числа — этим наемным убийцам и бандитам-головорезам.

Российскому обществу в 1990-х, в нулевых и в более позднее время, в особенности еще не оперившемуся подрастающему поколению, постоянно и намеренно внушалось кинематографическими средствами, что убивать за деньги — это нормально, и это вполне в порядке вещей. Ведь все эти киллеры из кино такие душки и лапочки!

Чему же теперь удивляться, что много лет спустя взрослые мужчины не считают позорным быть наемниками?.. Они считают себя "данилами багровыми" и "сашами белыми", к тому же никакая общественная мораль на них не давит, потому что общество изначально не осуждало наемных убийц, а наоборот — восторгалось и очаровывалось их многочисленными симпатичными образами в кино. Образ киллера много десятилетий буквально героизировался, исподволь развращая общество, и в особенности — подрастающее поколение.

Таким образом, многие российские мужчины выросли с "очарованием зла" — в лице Данилы Багрова, Саши Белого и его друзей, а также — французских очаровательных и вызывающих сочувствие киллеров Леона и Никиты и многочисленных голливудских киллеров, не менее симпатичных.

Вместо того чтобы осудить морально такое ремесло, как «наемный убийца», общество безвольно и без сопротивления подпало под магию «очарования зла».

А теперь все мы пожинаем богатые всходы.

Второй аспект — изначальное бесстыдство всякой пропаганды.

Во все времена существования пропаганды, в ЛЮБОЙ стране, пропаганда всегда характеризовалась, прежде всего, своим откровенным бесстыдством: полным отсутствием морали, нравственности и очень часто даже элементарного здравого смысла».

«Характеристика Быкова, как и другие его тексты, красочна и талантлива с точки зрения литературного творчества, но если смотреть на это с целью понимания причин происходящего на примере не только Норкина, но и других пропагандистов, они просто следуют определенным установкам и отрабатывают бюджет, а уж у кого как получается — вопрос навыков; никаких моральных критериев к своей деятельности они не применяют, потому что относятся к этому как к рабочему процессу, получая такие суммы, которые считают адекватными выполняемым задачам.

Максимально циничная позиция, которая не оправдывает их, но разбирать всерьез и анализировать смыслы, которые в принципе туда не заложены, несколько странно, как бы аморально, безнравственно, бессовестно ни поступали обсуждаемые персонажи, их основной подход и критерий — деньги, а не ум, честь, совесть или что-то другое.

Чтоб человек пытался, даже в сложной ситуации и условиях непреодолимых обстоятельств, сохранить собственное достоинство, оно должно быть; не образование, не навыки публичных выступлений и работы на телеке, а именно достоинство, его нет у этих людей, они мыслят другими категориями, поэтому не должны были бы в здоровом обществе совсем работать в СМИ или иметь какую-то ограниченную аудиторию, считающуюся маргинальной, но увы».

* Внесен в реестр «иноагентов».