«Когда забываешь отчество у тирана»

Три новых книги недели — три видения прошлого: «Сон ягуара», «Смерть Сталина» и «Такая невозможная жизнь»

История Венесуэлы, предстающая красивым, а порой жестоким мифом. Остров Ибица, таящий разгадку происхождения жизни на Земле (но это не точно). Смерть Сталина, возвращающая свободу и задающая вопрос без ответа: что же это было?

Мигель Бонфуа. «Сон ягуара»

• Перевод с французского: Нина Хотинская
• NoAge

Маленький большой латиноамериканский роман, которых всегда так ждут в России. Из благотворной тени «Ста лет одиночества» никуда не уйти, и кажется, что в Венесуэле, где происходит (или останавливается) действие, как и в вымышленном Макондо, время словно поглощено пространством вокруг: джунглями и огромным озером в сердце страны.

Этот роман можно было бы назвать семейным. Потому что он описывает историю семьи. Но слово «история» здесь гораздо важнее. Начинается текст как плутовской роман, продолжается как социальный, переходит в роман взросления и конфликта поколений.

Читать «Сон ягуара» невероятно интересно, но в какой-то момент ловишь себя на том, что рассказанная в нем история повторяется. На смену одним диктаторам с завидным постоянством приходят другие, репрессии утихают только на время, да и семья не может быть надежным тылом (о ней в таком качестве почему-то грезят в современной России).

В этом романе много привычных нам образов Латинской Америки:

чрезмерность, буйство форм, объемов и красок, этакий гигантизм природы и людей, живущих с забытым у нас размахом и искренностью и совершающих почти невозможное. И не в последнюю очередь — отстранение, позволяющее описать переход к современной цивилизации.

Всё это находится в диалоге с великой культурной традицией: своей собственной — и европейской, по которой иногда тоскуют герои. И да, они хотят уехать в Париж, хотя он для них больше воображаемый, чем реальный.

Но за этим кроется еще один пласт романа — левое политическое измерение латиноамериканской литературы. Причем проявляется оно везде: герои становятся врачами, в том числе чтобы служить народу, один из их потомков уходит в подпольную революционную организацию (а покинув ее, начинает духовный поиск), да и вообще симпатии и автора, и рассказчика — на стороне левых сил.

Думая об этом, я ловлю себя на странном впечатлении. Пожалуй, только писатели Латинской Америки сохранили за собой что-то вроде этического права всерьез писать о левом движении (между тем в России левая идея, кажется, почти себя исчерпала, прежде всего — в моральном плане). Для них, выражаясь словами Хулио Кортасара (тоже эмигранта в Париже), это всё еще игра всерьез.

И все равно кажется, что главный герой романа — время. Потому ли, что эта тяжесть и вязкость времени была некогда инструментом порабощения? И освобождение времени (каждый живет в своем, и оно множественно) запускает и политическое, и прочие освобождения? Отвечать читателю.

Мэтт Хейг «Такая невозможная жизнь»

• Перевод с английского: Ксения Чистопольская
• «Лайвбук»

Мэтт Хейг — один из самых популярных англоязычных писателей. На русский его переводят давно и хорошо, его последний роман советовал сам Бенедикт Камбербэтч, он стал бестселлером и вошел в несколько авторитетных списков лучших книг года, и вот теперь он в России.

Начну с почти детективного сюжета с трагикомическим оттенком, важного не только потому, что книгу читать интересно, но и для осмысления некоторых ключевых тем в английской литературе. История стара — почти как современность. Пожилая англичанка Грейс живет одна, похоронив сына и мужа, и, вопреки нашему представлению о бодрых европейских старичках, совсем не горит желанием путешествовать. Однако в какой-то момент срывается на Ибицу, где почти случайная знакомая университетских лет оставила ей маленький домик, прежде чем умереть. (Попутно отмечу, что по-русски правильно «Ивиса», причем с ударением на втором слоге, вот только норма никак не приживется.) Понятно, что Грейс ждут приключения (и даже превращения), но самое ценное в написанном от первого лица романе — вложенные в уста героини ироничные и вполне серьезные авторские размышления о том, что по-настоящему важно.

Грустная ирония:

хотя Грейс постоянно говорит о самоценности жизни (пусть она уже не кажется ей такой интересной, как раньше), складывается впечатление, что ей все равно нужен какой-то толчок, чтобы придать смысл происходящему.

Пусть хотя бы поездка, о которой, к сожалению, наши пенсионеры не могут даже мечтать. Но, как нетрудно догадаться, важнее то, что откроется Грейс на острове.

И здесь Мэтт Хейг вступает в перекличку с самым известным островным произведением английской литературы — великим и ужасным «Волхвом» Джона Фаулза. Отслеживать все параллели предоставлю внимательному читателю и ограничусь главной. Чтобы понять себя, англичане — как жители острова — должны отправиться на остров же. В этом Джон Фаулз полемизировал с литературной традицией, охотно отправлявшей своих героев на континент. В «Такой невозможной жизни» тоже случается превращение и тоже, разумеется, загадочное — хотя и не такое мрачное, как в «Волхве». Некоторая искусственность сюжета и ситуаций (начиная от названия, отсылающего к многочисленным «прекрасным жизням» в кино и литературе) здесь естественна. Но самое интересное в романе другое.

Это изнанка Ивисы, которая вдруг предстает не самым популярным в Средиземноморье островом для тусовщиков (и героиня политкорректно воздерживается от их осуждения), а одним из тех мест, где жизнь на Земле возникла очень давно. Очевидны фольклорные мотивы, вновь ставшие непривычными для современного западного человека. Консервативный и как бы этнографический дискурс говорит нам, что даже у культового места отдыха есть что-то вроде подкладки, хранящей в себе — понятное дело — много тайн даже на уровне био- и геологии. Неслучайно (и пусть это будет единственный спойлер) нечто, с чем встречается Грейс, она сама называет присутствием, вряд ли отдавая себе отчет в том, что воспроизводит главный термин из философии Мартина Хайдеггера. Что это за присутствие и как с ним быть — судить читателю, которому трудно не порекомендовать этот очень летний и очень рефлексивный роман. Вот бы в России писали что-то о пробуждении сознания героев во время отдыха…

Шейла Фицпатрик. «Смерть Сталина»

…Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.

Я не красоты ради привел эти строки далеко не из самого политического стихотворения Бродского (хотя, как сейчас понятно, он с гениальной поэтической прозорливостью угадал август как главный кризисный месяц в русской истории). Споры о том, кто на кого повлиял больше — Сталин на советский строй или советский строй на него — не утихнут, наверное, пока люди будут продолжать думать о тирании. И выдающаяся историк Шейла Фицпатрик дает своей небольшой, но емкой книгой очень важную пищу для размышлений. И если воспользоваться метафорой апостола Павла, это уже не молоко, а твердая пища. Пора бы.

Как ясно из названия, в центре исследования — историческое событие смерти диктатора. Понятно, что оно не может быть вырвано из контекста, и книга прослеживает революционную карьеру Сталина, его путь к власти и сделанное им во главе первого в мире социалистического государства. Но это контекста, а что же в нем?

Сегодня некоторые историки уходят от представления о том, что в Советском Союзе при Сталине существовало вообще что-то похожее на социализм. По их мнению, это был сталинизм: совершенно особый политический, экономический и социальный режим (признать это — значит не дискредитировать идею социализма). И Шейла Фицпатрик во многом примыкает к этим историкам: слишком уж тесно сплелись между собой фигура и — так и хочется сказать — тело вождя.

И здесь трудно не задуматься о том, что ставило в тупик самих большевиков, — о так называемой роли личности в истории. В классической трактовке они предлагали ее не переоценивать, между тем сама партия очень быстро приобрела ярко выраженный — простите за банальность — вождистский характер. Да и сам Сталин всем своим 30-летним пребыванием у власти как будто опровергал эту самую недооценку «роли личности в истории». Словно ему не хватало того, что в его честь названо всё что угодно (или даже период в русской истории, неотделимый от мировой). Повторюсь: историки признают, что ему удалось построить особый режим. Культ личности и вообще преувеличенное внимание к силе государя и правда сближает Сталина с некоторыми средневековыми властителями.

Вот только история с тех пор ушла вперед, и уже недостаточно крикнуть:

«Король умер! Да здравствует король!» Сталин — это то, что описывается как «Сталин». Он не равен своей эпохе — она сложнее, шире и глубже, чем все усилия человека, как бы давшего ей имя.

И хотя эту эпоху тоже надо оставить в прошлом — как и всё сталинское наследие — и дать ей однозначную этическую оценку, все-таки важно понимать, что она могла быть и без Сталина. Пусть он и пытался доказать обратное.

И Шейла Фицпатрик приходит к несколько парадоксальному выводу. Несмотря на то что XX век был самым «массовым» в мировой истории, смерть одного человека может изменить всё. Здесь уж поневоле начнешь размышлять о сменяемости власти. О том, какова цена причудливых отношений политического режима, общества и государства. И во что обходится долгожительство «национального лидера».

Впрочем, я отошел от темы. Потому что «Смерть Сталина» — прежде всего добротное научно-популярное историческое (извините столько эпитетов) исследование, которых сейчас ах как не хватает на российском книжном рынке. При этом книжка небольшая и оставляет ощущение недосказанности, кажущееся здесь особенно важным. Потому что выводы по-прежнему должны делать читатели. К чему я осторожно и призываю, упомянув только главные последствия смерти одного человека. Остановка «дела врачей» и других незаконных процессов. Начало так называемых бериевских реформ, которые всесильный глава органов госбезопасности проводил, чтобы удержаться у власти. И уже через несколько месяцев — перемирие в Корейской войне, самом кровопролитном конфликте после 1945 года… Всё это случилось уже без Сталина.

Макс Володин