«Ее личный ад»: автор «Неонового демона» Николас Виндинг Рефн хотел стать как Дэвид Линч, но в итоге снял свой худший фильм

Дочь-актриса, отец-режиссер: этот сюжет мы видели в кино уже дважды за последние годы

23 июля в российский прокат выходит фильм «Ее личный ад» — хоррор Николаса Виндинга Рефна, создателя «Драйва» и «Неонового демона». Премьера картины прошла на Каннском фестивале; на пресс-конференции в Каннах режиссер рассказал, что в 2023-м пережил клиническую смерть — после чего снова нашел в себе силы снимать кино (предыдущий полный метр Рефна, «Неоновый демон», вышел в 2016-м). «Ее личный ад» — еще один фильм об отношениях отца-режиссера и дочери-актрисы после «Сентиментальной ценности» Йоакима Триера и «Любви моей» Родриго Сорогойена, но куда менее осмысленный и при этом невероятно претенциозный. О картине рассказывает Антон Долин.

Возможно, это не худший фильм года — всего лишь самый слабый в карьере Николаса Виндинга Рефна. Ничего не стоит найти картины гораздо хуже, достаточно заглянуть в каталог новейших российских блокбастеров. Просто в «Ее личном аде» уж слишком велик зазор между амбициями автора — не кубриковскими, а наполеоновскими или ницшеанскими, — и нестерпимо унылым результатом. Этот же дисбаланс превращает «Ее личный ад» в своеобразный предмет анализа: его очень трудно и скучно смотреть, зато о нем довольно интересно думать.

Культовый датский режиссер — гламурный двойник и антипод Ларса фон Триера — как и старший коллега, исчез с радаров примерно десять лет назад, после нашумевшей каннской премьеры «Неонового демона». С тех пор он снимал только радикально авторские сериалы («Слишком стар, чтобы умереть молодым», «Ковбой из Копенгагена»), а еще пережил клиническую смерть из-за болезни сердца. Об этом экстремальном опыте Рефн впервые поведал на официальной пресс-конференции «Ее личного ада»: по всему выходит, что новая картина — результат пережитого автором получаса на том свете, отсюда и название. Вряд ли можно придумать более эффективный способ заткнуть критиков с их высокомерным скепсисом.

Продуктивнее и безопаснее рассматривать галлюциногенный кинотрип Рефна как крайнюю форму авторского произвола. Датский режиссер сладострастно плещется в вязком бассейне нарциссизма, изживая травмы и выпуская на волю самых интимных демонов — как водится, неоновых; даже компания-дистрибьютор фильма называется Neon. Тем самым он заранее обессмысливает разбор и оценку «Ее личного ада». Уж больно персонализирована эта преисподняя: зрителю впору не жаловаться, а благодарить, что его туда вообще допустили.

С первых кадров мы попадаем в неназываемый мегаполис — допустим, Токио, — утопленный в синевато-розово-лиловом ночном тумане. Отель называется «Башня», ресторан — «Крепость», в этих предельно условных локациях и разворачивается действие, снятое исключительно в павильонах, которые заполнены вычурными дизайнерскими декорациями. Главная героиня по имени Эль (то есть «Она») — молодая актриса, занятая в фильме отца-режиссера, некоего прославленного Джонни Тандерса. Да-да, сюжет «Сентиментальной ценности» Йоахима Триера и «Любви моей» Родриго Сорогойена повторяется в третий раз, теперь как меланхолический фарс, впрочем, снятый даже без намека на юмор.

Стильный мэн Джонни (шотландец Дугрей Скотт) снимает космический ретро-комикс. Для дочки Эль (восходящая звезда хоррора Софи Тэтчер) он там приготовил роль эдакой ковбойши с бластером. Знакомясь с юной коллегой-старлеткой Хантер (норвежка Кристин Фросет) и новообретенной мачехой-ровесницей Доминик (модель и актриса Хавана Роуз Лю), героиня узнает о городской легенде — убийце по кличке Кожаный человек. За этим маньяком, голыми руками разрывающим грудные клетки хорошеньким девушкам, идет по пятам американский солдат — рядовой Кей (модель и телезвезда Чарльз Мелтон), который надеется вернуть похищенную дочь. Но и сам Кожаный человек когда-то остался без дочери, что и свело его с ума…

В фильме, таким образом, есть три центральных мужских персонажа — все чрезвычайно брутальны, патриархальны и токсичны — и три женских, которых объединяют декларативно дурной вкус в одежде и мазохистические склонности. Сюжет нанизан на три истории сложных и травматичных взаимоотношений отцов с дочерями. Вернее, три заявки на истории: они толком не рассказаны и не показаны, только упомянуты в выспренних диалогах. Прибавим барочно-избыточный саундтрек Пино Донаджио, 84-летнего ветерана хоррор-киномузыки (работал с Дарио Ардженто и Брайаном де Пальмой, сильно повлиявшими на Рефна) и камеру Магнуса Норденхофа Йонка, увлеченную красивыми полутенями.

Что же пытается сказать этим всем автор? Похоже, вовсе ничего. Своеобразный рефновский фетишизм предполагает поклонение эффектным симулякрам, смысл которых зрителю предложено придумать самостоятельно. Углубиться в эти болезненно-броские образы никак не получается, их глянцевитая поверхность непроницаема: это кино будто изготовлено из цельного куска пластмассы.

После смерти Линча — еще одного кумира датского режиссера — Рефна будто бы механически записали в его местоблюстители. Но «нового Линча» из ушедшего в отрыв создателя крепких ремесленных триллеров (трилогия «Дилер», бойкий «Драйв») пока не получается. Максимум И.О.

Ардженто всегда умел создать неповторимый визуальный стиль, а от образов Рефна всегда веет ощущением дежавю. Де Пальма рассказывал головокружительно увлекательные истории, сюжеты же Рефна непростительно статичны — действие в них буквально никуда не движется, даже экшн-сцены кажутся летаргическими. Линч творил искусственную вселенную, но у него она оживала и дышала, а у Рефна остается яркой инсталляцией. Его напыщенность бывает смешна, но крайне редко остроумна.

Персонажи Рефна отличаются друг от друга внешне, однако их характеры не продуманы и не показаны в развитии (в случае с новой картиной это связано еще и с посредственными актерскими способностями большинства исполнителей). А еще лишены заявленного эротизма. Употребленное Рефном в фильме непереводимое определение «unfuckable» — так одна из героинь называет свою подружку-соперницу — можно интерпретировать как невольную самокритику.

Соблазнительность «Ее личного ада» — в аттракционе радикального эскапизма, предлагаемом аудитории. То, что стало для режиссера погружением в собственную интимную преисподнюю, может оказаться эдаким извращенным дефиле — поверхностным, красивым и безопасным — для зрителя-эстета, мечтающего сбежать от слишком уродливой действительности. Ад Рефна по-своему уютен, как старомодный дэнсинг или стрип-клуб — пусть даже с приметами декоративного садо-мазо.

Антон Долин