Original Material
Бывают ли синие эфиопы?
Памяти моего коллеги А. Е. Махова (1959–2021)
Со времен И. И. Срезневского древнерусское прилагательное синь глоссируется, в числе прочего, как «черный, темный» 1. Впоследствии Н. И. Толстой на основе этого толкования развил целый ряд далеко идущих выводов — вплоть до того, что фразеологизм ни синь пороха имеет праславянское происхождение и его следует понимать как «ни черной пылинки» 2. (К сожалению, автор не озаботился доказательствами того, что этот фразеологизм старше применения пороха; мне удалось проследить его бытование вглубь только до XVIII века.)
Откуда взялось представление, что в Древней Руси не различали синий и черный? Основной источник для такого представления — домонгольский переводной памятник «Житие Андрея Юродивого», где неоднократно говорится о «синих» эфиопах. Обыденный здравый смысл говорит, что люди синими не бывают, они бывают темнокожими, и отсюда вытекает вывод, что под синим древнерусский автор понимал черный. На эту традицию опирается и современный комментатор «Жития Андрея Юродивого» 3.
Подозрения внушает то, что подавляющее большинство древнерусских примеров на «синий как черный» извлечено из единственного, причем переводного, памятника. Не имеем ли мы дело со специфическим, идиосинкратическим употреблением слова? И в чем заключалась эта специфика? Попробуем обратиться к самому тексту.
Действительно, переводчик неоднократно передает греческое μέλᾱς как синь / синии (всего девять раз). Однако гораздо чаще он называет черный черным: μέλᾱς передано как чьрнъ / чьрныи общим счетом 22 раза. При этом, как уже давно отмечено, в южнославянской версии «Жития Андрея Юродивого» такого разнобоя нет: μέλᾱς всегда только чрънїи. Резонно поставить вопрос в шекспировском духе: нет ли в этом безумии системы?
Слово синь/синии действительно не менее четырех раз применяется к людям, а слово синьц (которым передается греческое Αἰθίοπας, т. е. «эфиоп»), фигурирует целых семь раз. Небольшая проблема состоит в том, что во всех случаях это не настоящие люди. Это демоны. Демоны вообще возникают на страницах «Жития Андрея Юродивого» необычайно часто и почти всегда с цветовым эпитетом μέλᾱς. Но в одних случаях древнерусский переводчик передает его как синии, в других — как чърныи. Демоны-эфиопы, таким образом, оказываются то черными, то синими.
Надо полагать, буквальный цвет реальных африканцев совершенно неважен для понимания этого эпитета. Ни одного живого эфиопа переводчик не видел, да и не подразумевал. Его целью было внушить ужас перед бесами, и он подчеркнул экзотичность их облика. Представление о синих демонах в христианстве известно как минимум с VI века, что подкрепляется иконографией 4. Более того, сами мавры и сарацины в западноевропейской традиции тоже нередко изображались синими или описывались как синие 5. Важен был не столько конкретный внешний облик, сколько демонизм. К сожалению, от Древней Руси до нас не дошло столь внушительного корпуса изобразительных источников, и трудно судить, существовала ли такая традиция на восточнославянской почве. Однако, по-видимому, представление о синих демонах могло сложиться на Руси и в Западной Европе независимо.
Ключом к пониманию синего в «Житии Андрея Юродивого», на мой взгляд, служит характеристика: «измерзъшю всему моему тѣлу и посинившю». Современный носитель русского языка поймет это без труда — мы до сих пор говорим посинел от холода, хотя ясно, что в буквальном смысле даже замерзший человек синим не становится. По-гречески в оригинале стоит πελιδνός — «мертвенно-бледный» (ср. современное английское pallid). В другом случае эпитет посинилѣ прилагается к рукам демона, распространяющего мор.
Можно осторожно предположить, что синь применительно к цвету кожи — это цвет трупа. «Синими» нередко оказываются ведьмы и ходячие покойники в фольклорных страшилках:
«Шепчиха видит, что это уже не собака, а панночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала, — это бы еще ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся синяя, и глаза горели, как уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из него кровь» (Н. В. Гоголь, «Вий»).
«— Ты думаешь, — продолжал Гераська, воодушевляясь, и мурашки забегали по спинам ватаги, — ты думаешь, она подохла? держи карман! Вот пусть-ка снимет кто ее хату?! А-га! Вот тогда и узнает, где эта самая Пульчиха, как она, подлая, ночью притащится на четвереньках под окно и станет смотреть, что там делают. Рожа страшная, си-и-и-няя, вздутая, зубами ляскает, а глазищи так и ворочаются, так и ворочаются…» (Н. Г. Гарин-Михайловский, «Детство Тёмы»).
Вероятно, на представления о демонах наложились фольклорные страшилки об упырях и ведьмах, особенно если учесть, что общеславянская традиция связывала чертей с водой. Мы с детства знаем сказку Пушкина, где черти обитают в море. А в средневековой Польше даже ученые представители католического духовенства могли напрямую заявлять, что водяные черти вербуются, так сказать, из утопленников 6. И какими же им быть, как не синими?
Постойте, скажет эрудированный читатель, а как быть с эпитетом сине в отношении железа — в том же «Житии Андрея Юродивого»? И ехидно напомнит, что в южнославянском переводе того же текста железо почрънѣвшее.
Приведем цитату: «Якоже есть желѣзо сине и студено, лежа же въ огнѣ, голѣмо свѣтло будетъ велми, тако же и человеци. Желѣзо сине мы есмь, а огнь есть святый духъ».
Здесь тоже в оригинале стоит μέλᾱς, буквально «черный». Но, как кажется, у переводчика был резон выбрать «синий» вместо «черного». Во-первых, речь идет не о буквальном цвете, а о фигуральном — переводчик и не думал описывать технологию ковки железа. Во-вторых, он отталкивался от образа холода: сине и студено являет собой поэтическую связку. Если обратить внимание на то, что железо — метафора человека, не просветленного христианством, то образ получается чрезвычайно емким: это и человек, которому холодно без божественной любви, и человек, приравненный к сарацинам (а стало быть, к демонам).
Итак, «в этом безумии» всё же присутствует система: прилагательные синии и чрьный взаимозаменяемы лишь отчасти и вовсе не как попало. Их употребление тесно связано с поэтикой текста. Хотелось бы, чтобы лексикографы уделяли больше внимания подобным нюансам, когда речь идет о памятниках средневековой литературы.
Мария Елифёрова, канд. филол. наук
1 Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 3. — СПб., 1912. Стлб. 356.
2 Толстой Н. И. К реконструкции праславянской фразеологии // VII Международный съезд славистов. — М.: Наука, 1973. С. 286–287.
3 Молдован А. М. «Житие Андрея Юродивого» в славянской письменности. — М.: Азбуковник, 2000. С. 97–98.
4 Махов А. Е. Цвета дьявола // Махов А. Е. Hostis antiquus. Категории и образы средневековой христианской демонологии. — М.: Intrada, 2006. С. 362.
5 Майзульс М. Воображаемый враг: Иноверцы в средневековой иконографии. — М.: Альпина нон-фикшн, 2022. С. 258, 273. Там же см. подробно о явлении демонов в облике эфиопов (с. 258–264).
6 Виноградова Л. Н. Образ чёрта по данным западнославянских средневековых источников // In Umbra: Демонология как семиотическая система. Вып. 1. — М.: РГГУ, 2012. С. 72.