ПРОЩАЙ, САМЕЦ!

КИНОБУДКА

Культ создает собственную реальность, часто более яркую, выразительную и драматичную, чем подлинная. Порой абсурдную. Но всегда самоценную. Приоритеты историка кажутся нам чудачествами, на самом же деле являются служением культу. Культу...

Культ создает собственную реальность, часто более яркую, выразительную и драматичную, чем подлинная. Порой абсурдную. Но всегда самоценную. Приоритеты историка кажутся нам чудачествами, на самом же деле являются служением культу. Культу прошлого.

В киноархиве это ощущение параллельности мира как минимум удваивается, умножаясь на альтернативную реальность кино. Прошлое, становясь профессией, помещает своего исследователя в иные координаты. Культ старого кино, который царит в Белых Столбах, меняет координаты и ценности нашей обыденности, переводит эстетику в этическую плоскость, плоскость экрана населяет тайнами времени. Время обретает материальность. Сновидение материализуется.

Владимир Хотиненко говорит об «Андалузском псе», без лишних рефлексий рифмуя себя с гениями и мэтрами сюрреализма. Затеянный Госфильмофондом проект «Фильмы моей жизни» — сладкий режиссерский сон о своей реинкарнации. Столетний юбилей Сальвадора Дали фестиваль «Белые Столбы» отметил сном Хотиненко о сновидениях Бунюэля и Дали по сценарию Владимира Дмитриева.

Владимир Дмитриев — Великий Магистр масонской ложи под названием Госфильмофонд. Он главный хранитель и страж сокровищ киноархива, тот самый дракон, о котором говорит Жан Кокто (см. девиз фестиваля). Манипуляции со временем — его профессия и жреческая функция. За этот допуск Владимир Юрьевич Дмитриев расплачивается жуткой ценой. Ему не дано испытать простое человеческое удовольствие от нового кино. Подозреваю, что его участие в проекте «Фильмы моей жизни» — тонкая месть всему современному кинопроцессу…

Вообще массив старых фильмов, которые под соусом той или иной даты дают нам посмотреть на фестивале, образует весьма буйную сюрреалистическую картину.

Документальный немецкий фильм начала 30-х «Плечом к плечу» о метастазах сараевского убийства (режиссер майор Эрвин Врачко) рядом с игровой лентой 1961 года «Операция «Гляйвиц» (Герхард Кляйн, ГДР) — о провокации нацистов, развязавших Вторую мировую, — создает безумную панораму дурной бесконечности войны как состояния.

Изделие ДЕФА «Эрнст Тельман — сын своего класса» (Курт Метциг, 1953) кажется второй (цветной) серией черно-белого «Света над Россией» (Сергей Юткевич, 1946), опровергая известную истину, «что русскому здорово, то немцу смерть». А реальность, в которой Сталин сначала дважды предал Тельмана, а уж потом запретил фильм Юткевича, сначала корешился с Гитлером, а уж потом сажал своих военспецов и пленных, — эта реальность преобразуется экраном в кромешный бредовый фарс. Каким, собственно, и являлась. И никакая антикультовая публицистика не сказала об этом лучше, чем культовое кино Большого стиля: общего эстетического обеспечения коммунизма и фашизма.

Недавно в Берлине на выставке «Москва — Берлин (послевоенный период)» я не могла оторваться от поучительного зрелища. В маленьком кинозале крутили нон-стоп ролики из советских фильмов 40—60-х. С каким невыразимым, я бы даже сказала, мучительным изумлением немецкая молодежь смотрела фрагменты сталинских шедевров вроде «Кубанских казаков». Дети падения Стены силились, но не могли осмыслить альтернативной реальности «Падения Берлина», безусловно сюрреалистического ребуса, недоступного новым западным мозгам…

…Пустынный город, охраняемый патрулем в герметичных робах. Небоскребы на краю пустыни. В пустыне — труп Кинг-Конга. В городе — нашествие крыс, чума. В ладони гигантской мертвой обезьяны — крошечный детеныш. Молодой отморозок (Депардье) (проблемы с либидо, латентная некрофилия) берет его на воспитание и любит, как родного. Хозяин чудовищного музея восковых фигур по ночам в тоге римского императора играет в Нерона. Маленькую мартышку пожирают крысы. «Нерон» валится в диораму Древнего Рима и сгорает вместе с музеем, Депардье и крысами. «Прощай, самец!» (Италия—Франция, режиссер Марко Феррери).

Такой открытый, даже плакатный сюр образца 78-го года, конечно, понятней нашим психоделическим деткам, чем страннейшие шоу, затуманенные полувековой (и толще) призмой. Тем более что «Прощай, самец!» показан в рамках программы «В поисках сексуальной толерантности». Эту толерантность «Белые Столбы» ищут уже второй год. Что, учитывая масонский, жреческий, почти религиозный пафос киноархива, по определению исключающий толерантность, само по себе не лишено некоторой тонкой сюрреалистичности.