Godfather

The rise of the “alternative right” in America over the past year, perhaps, was discussed no less than the shocking success of the Donald Trump election campaign. Born from the paradoxical coalition of white racists, refined right-hand critics of obsessive political correctness and the inorganized horde of Internet trolls, the “alternative right” before our eyes perform a real reboot of the American conservative policy. Their public leaders like Milo Yannopoulos and Richard Spencer became regular news heroes, and their ideas - biological racism and flirty sympathies to the heritage of the Third Reich - turn into an object of university debates from the inheritance of marginal subcultures. The “alternative right-wing”, of course, became the product of the new “fijunism” -as in the 1960s they called the restart of the conservative movement that occurred then, when the unnatural union of the free market adherents, Christian fundamentalists and racists from the southern states began to be ideologically formed. However, the foundation of this “fihgionism” of the 21st century was laid down earlier-the so-called Paleoconists, intellectual supporters of the Christian identity of America, adherents of “traditional values”, wrestlers against “cultural marxism” and “leftist political correctness” stood at its origins. The authors from this camp - first of all, Patrick Buchenin and Paul Gottfried (to whom this article is dedicated to) - have long been loved in Russia and are well known to the Russian reader. Moreover, they owe their popularity not only by local extreme right .

The text, the translation of which is presented in this issue of “disagreements”, is devoted to the direct connection of the intellectual biography of Gottfried and the current rise of “alternative right”. It was first published in Tablet magazine .

Ilya Budraitskis

On the night when America chose Donald J. Trump as president, 38-year-old Richard B. Spencer, who imagined himself to be “Charles Marx of Alternative Right” and dreaming of the “White Homeland”, shouted, jubilant: “Now we are a stacking!” In this case, the architect of the new establishment can be considered the former mentor of Spencer - Paul Gottfried, who retired of a scientist of Jewish origin, living (not that in complete contentment) in Elizabetaun, Pennsylvania, on the left bank of the Saskuekhanna River. In the cities, similar to this, journalists are looking at during the election race in order to catch the political aspirations of the “real Americans”. In Elizabetaun, there are one of the units of the manufacturer of sweets “Mars”, the community of Masons-Peninows, as well as the college in which Gottfried taught, until the school leadership asked him to leave his post ahead of schedule.

Gottfried settled in Elizabetaun after the death of his first wife, deciding to put the family concerns forward of his own professional ambitions, and waged a quiet civil war against the republican establishment. The so -called alternative right, which are not identified with something - with slogans directed against globalization and immigration, frogs of Pepe, white nationalists, pickups and anti -Semites, as well as with the growing wave of the right -wing pity, partly the creation of Gottfried: he invented this term in 2008 along with his prostitute Spencer.

The historian-intellectual does not look like the “godfather”: a round face, a neat white beard and a bald head. In his appearance there is something (glasses, eyes-beads and how he is already subtle, stooping, rising to the podium), which speaks at the same time about his timidity and stubbornness. The squeaky notes slip in his voice, and at the same time his speeches, which are easy to find on the Internet, are distinguished by erudite and balanced: he freely moves from the theme of fascist heritage to the problems of multiculturalism and the state of therapeutic prosperity (Therapeutic Welfare State) .

Inequality is the fundamental position of the alternative right.

Gottfried does not so much solve as the contradictions of alternative right. Snob-tradiumist with a classic liberal bias, he speaks of himself as “republican Robert Taffte” and, as an American nationalist-nitshean, he tries to exaggerate European influence with all his might. He simultaneously opposes the law on civil rights and against white nationalism. He is an elitist to the brain of bones and oracle what is called a populist uprising. “If I was asked what distinguishes the right from the left,” Gottfried wrote in 2008, “the first thing that comes to mind in terms of differences is concentrated around the concept of equality. The left support the principle of equality, and the right sees in it unhealthy obsession. ”

Inequality is the fundamental position of the alternative right. According to their point of view, innate and inalienable differences exist not only between individuals, but also between groups of people - races, floors, religions, nations; all of the above. Each of these groups has its own distinctive characteristics and competitive advantages; Thus, inequality is something natural and good, and equality is unnatural and can only be established by force. In practice, this point of view often turns into a conviction of the superiority of the white race and the denial of universalism.

To the ancient idea that the world is arranged in accordance with the natural hierarchical order, alternative right add new details. They show an unhealthy interest in attempts to classify group cognitive abilities - a kind of updated version of the “racial science” of social Darwinism, popular before the Second World War, which often comes down to conviction in genetic determinism. They also support concepts that the rather contradictory evolutionary psychology offers in their desire to explain the behavior of groups of people in terms of natural selection of Darwin. The equality in Gottfried’s ideas is simultaneously impossible, and acts as a kind of civil religion, so the government attempts to impose it is only an occasion to strengthen its power and influence.

Today we are managed by a class of managers who play the role of priests in the vestments of bureaucrats.

The struggle against the ubiquitous bureaucracy and the threats that it poses for freedom is the main point of conservative policy, but the arguments of Gottfried are more esoteric and are more radical than what you can hear at the party congress the motion of the tea party. In compressed presentation, Gottfried theory comes down to the fact that America is no longer a republic and not liberal democracy (these categories have lost its significance as a result of a post -industrial explosion of bureaucratic devices that turned the country into the “state of therapeutic management” (Therapeutic Managerial State) ). Today we are managed by a class of managers who play the role of priests in the vestments of bureaucrats. This technocratic intelligentsia justifies its status by imposing such progressive attitudes as multiculturalism and political correctness, which, like religious edicts, pushing various groups among themselves. According to Gottfried, he was excommunicated from the mainstream of political discourse due to the fact that he rejected this liberal catechism. Now the versions of those ideas that Gottfried believes led him to excommunication will become a new covenant in the White House of Trump. “I see a partial confirmation of my theory in this,” he said a month before the presidential election, answering the question of raising alternative right, “much will depend on what Trump will do if he becomes president.”

* * *

Paul Edward Gottfried was born in 1941 in Bronx, seven years after his father, Andrew Gottfried, immigrated to America. Andrew Gottfried, a successful furrier from Budapest, fled from Hungary soon after the Nazis during the July coup was killed by the Austrian Chancellor Dolphus. He felt that Central Europe would be clamped in a vice between the Nazis and the Soviets and decided to try his luck in Bridgport, Connecticut, where the family crossed shortly after the birth of the floor. Andrew Gottfried opened the fur business in Bridgport and became a prominent member of the city society with a large representation of Hungarian Jews that immigrated to America.

The Gottfried father was a man who "with amazing tenacity rested for his grievances," as Gottfried Sin writes in his memoirs of "Encounters") . His father possessed “fiery courage” and natural charisma, which caused his son's admiration. All his life he remained a republican, which did not prevent him from respecting Roosevelt for the defeat of the Nazis. However, further his liberalism was not distributed; Gottfried Sr. was once “hypocritical” to apply universal lessons extracted from Nazism to the American movement for civil rights and immigration policy. In all this, as it seems, he was an ideal model for the intellectual life of his son.

The youngest Gottfried, although he was not particularly religious, studied in his senior year in the Yeshiv University. The plus of this educational institution for the low and complete Gottfried was that a huge number of “harmless weakes” studied here, who could not tease him. However, the “smart” classmates - orthodox Jews from Brooklyn - repelled Gottfried possessing the “clan consciousness”. New York was further from Connecticut than he imagined. His classmates "seemed to carry a stigma on themselves, it was precisely written on them that they grew up in a ghetto transferred from Eastern Europe."

Even among the assimilated American Jews, a birth from Eastern Europe was a familiar thing to look at Jews from the former Russian Empire, who were considered poorer and more provincial.

Hannah Arendt writes about such a prejudice, another author, in whom “Teutonic pedantry with Jewish moral righteousness” was combined, as his friend once said about Gottfried. His classmates are smart, but exhausted, he has an aristocratic calm of high German culture in the arsenal, which gives him true insight. It is necessary to pay attention to this fact, not because his prejudice this prejudice is worse than the others, but because later it will greatly affect his work. When Gottfried attacks “neoconservators” and “New York intellectuals”, whom they accused of breaking his career and not paying tribute to his intellect, they are driven not so much by the infliction of defeat from the one you consider below yourself.

At the end of the university, Gottfried returned to Connecticut to the graduate school of Yele, where he studied under the leadership of Herbert Marcuse. In his memoirs, Gottfried devotes to Marcuse, the influential intellectual of the Frankfurt school, whose criticism of mass democracy has largely formed new left -wing, a separate chapter. Despite the fact that Gottfried at that time was a member of the Right Party of the Yale Political Union, he was at the same time a “ardent and faithful student”. In subsequent years, one observer called Gottfried the "right apologet of the Frankfurt school." And although this description cannot be called accurate, it still reflects the radical criticism of Gottfried in relation to modern liberalism, which intersects with a several leftist line of attack.

Having graduated from Yale, Gottfried took up scientific activities and began to write a lot than he continues to do now. Having become the author of 13 books and a countless number of articles and speeches, he outlined important topics for himself: the nature and power of history, the significance of forms of conservatism, and in the “Marxist trilogy” - the representation of liberal democracy and the state of therapeutic administration as hegemons of the modern world. Admiring the individual aspects of the Marx analysis of capitalism, Gottfried at the same time claims that Marxism was discredited by the economic failure of socialism. In the light of this failure, Marx's economic criticism has switched from analysis of material conditions to a moralizing game. For new post -Marxists, a rethought goal of left -wing politics is an endless struggle aimed at overthrowing fascism. Realizing this universalist approach, Gottfried claims that the left movement is the afterlife of Christianity. “The Christian civilization has created moral and eschatological framework that have adopted and adapted to the left anti -Christians,” he writes. “The Nazis, not the Communists or multiculturalists played a secondary role in modern Western history.”

The updated version of the "racial science" of social Darwinism.

The focus of the alternative right -wing ones is a project implemented by Gottfried and the rest, which consists in a revision of the historical significance of the Second World War. And if in the left politics there was an impulse to expand the concept of fascism far beyond the limits of the original context, then the right ones made something that is so purely for Europe between the two wars that it is simply impossible to bring any historical parallels to this phenomenon.

In the book “Fascism: The Evolution of the Concept” (“Fascism: The Career of a Concept”) Gottfried claims that the Spanish and Italian “ordinary fascism” has a different root than German Nazism. Hitler, he says, was not so much a fascist in the usual sense of the word as the right anti -revolutionary response to Stalin. A few years ago, this could even be of interest as a basis for hot, but rather abstract historical disputes. Today it is clear that such a position also serves as political goals. She takes the power of the concept of “fascism” to impose a stigma on the extreme right policy. At the same time, she also saves a whole host of concepts with a rotten reputation because of the association with fascism, such as ethnic nationalism and “racial science”, allowing the right to act again in their excuse.

* * *

Alternative right-wing are direct heirs of paleo conservatives, whose flowering of whose activity came in the 1990s. The name “Paleo -Conservative” was introduced into circulation by Gottfried himself in 1986, which indicates its unconditional success in naming opposition right movements.

Ten years before the appearance of Gottfried at Yale University, the post -war conservative project “Fiugiunism” is emerging, which led to some banners of the southern and religious traditionalists, libertarians and other disparate groups, sharing the commitment of aggressive anti -communist policy. He evolved more like “a series of movements than the organized deployment of a single force,” wrote Gottfried in 1986 in the work of the Conservative Movement . Not all movements found a common language, and shortly after their unification, a conservative establishment under the guidance of the influential National Review magazine and its editors William F. Buckley began to expel the participants from it. The so-called cleaning began with conspiracy theologists from the Society of John Birch Society -something like the current followers of Alex Jones , which Bipley threw out of the movement in 1962. After the Berchists, the conservatives, again led by National Review , got rid of white racists and anti -Semites, among whom were friends of Gottfried. These events are considered the main in the history of the conservative movement - they demonstrate how they enter into a fight with the heritage of the Second World and Right History of Racism and Fanaticism.

Those who were overboard saw this story differently. If cleaning is an important chapter in the history of a conservative establishment, then they become a fundamental myth for the hypothetical appearance of victims. These parties rejected the right -wing accusations of racism and anti -Semitism as fabricated or, otherwise, as a manifestation of personal prejudices; A real threat, they said, in the very fact of purges. Pursuing intolerance, the conservative establishment realized its own version of the Soviet indicative ships, at the same time adopting the language and principles of his enemies on the left. Of course, the “cleared” were not killed, but only “anathematized”, in the language of the victims, the difference, comparable with the difference between the chair of the dean with a view of the Hudson and the same chair, but with a view of Sascuekhanna. Not trite, but not as gloomy as the stories of some Soviet comrades.

Neopensers appeared in the 1970s. They were represented for the most part by Jewish and Catholic “former left”, which shifted to the right as a result of the reaction to the anti-liberalism of the new left-wing in the 1960s and the conviction that the failure of the American project of the “social state” spoke in favor of the importance of cultural features that are not able to change state policy. Initially, some former Trotskyists and socialists who switched to anti -communist positions adjoined neoconservatives. As a result, they insisted that the military should occupy an offensive position - first to protect against the Soviet Union, and then to ensure a democratic order in the American -centric world. По мере продвижения неоконсерваторов вверх по чиновничьей лестнице между ними и более правым и традиционным крылом движения стали возникать противоречия интеллектуального и институционального свойства. Антинеоконсерваторы, такие, как Готфрид, обвиняли своих врагов в обмане, считая их скрытыми адептами вильсоновского интернационализма и социал-демократами в волчьей шкуре.

Консервативный истеблишмент реализовал собственную версию советских показательных судов.

Палеоконсерваторами Готфрид назвал небольшую группу противников неоконсерваторов, которые сформировали внутреннюю оппозицию после развала в конце 1980-х «фьюжионной» коалиции консерваторов. В исторической работе «Консервативное движение» Готфрид озвучивает их собственное героическое видение себя: «[Они] поднимают вопросы, которые неоконсерваторы и левые предпочитают держать закрытыми... о целесообразности политического и социального равенства, о функциональности суждений, о правах человека и генетических основаниях разума… как Ницше, они следуют за демократическими идолами, движимые презрением к тому, что они считают дегуманизацией».

На практике палеоконсерваторы заняли ряд экзотических позиций — так, например, они поддержали сербский национализм, у которого было мало шансов обрести популярность на родине или где бы то ни было еще, кроме как в конференц-залах отеля Marriott , где палеоконсерваторы разжигали свой пыл. Так как среди неоконсерваторов было непропорционально много евреев, а палеоконсерваторов очень интересовало излишнее присутствие евреев в политическом истеблишменте, то в их диспутах, как говорят и чему есть свидетельства, сквозил антисемитизм. Готфрид регулярно жаловался в своих работах на «дурно воспитанных, обидчивых евреев и их подобострастных и льстивых помощников-христиан» — так он отзывался о неоконсерваторах, которые, как он утверждал, «похитили» Республиканскую партию и американскую политику. Мнение о том, что евреи осуществляют культурную и политическую диверсию, было распространенным в среде палеоконсерваторов. Но именно Готфрид озвучивал его чаще других, пользуясь безнаказанностью из-за собственного еврейского происхождения. Со своей стороны, неоконсерваторы воспринимали палеоконсерваторов как кичащихся своим происхождением европейских аристократов, у которых нет легитимного места в американской демократической традиции. В худшем случае их прямо обличали как морализирующих расистов и антисемитов, дошедших до ненависти к собственной стране.

Как в любом внутриполитическом конфликте, здесь присутствовал и личный элемент. Как замечает Готфрид в пассаже, характеризующем его собственное уязвленное самоощущение, «мое понимание неоконсерватизма может показаться недостаточно объемным и нюансированным, но если это действительно так, то я хотел бы услышать реакцию самих неоконсерваторов. До сих пор я не получил от них никакого ответа, если не считать того, что они обращаются со мной как с лжецом или безумцем». Такая оценка представляется вполне справедливой. В длинной статье, которая вышла в канун иракской войны и клеймила палеоконсерваторов за отсутствие патриотизма, ведущий неоконсерватор и спичрайтер Буша Дэвид Фрум всего один раз упоминает Готфрида, описывая его как «самого несгибаемого солипсиста из рядов надутых палеоконсерваторов, который опубликовал бессчетное число статей о собственных профессиональных неудачах».

Палеконсерваторы прекрасно понимали минусы свободной торговли.

Действительно, в рядах палеоконсерваторов имеется достаточное количество чудаков, расистов и антисемитов, чьи предрассудки имели принципиально важное значение в их политической жизни. При этом палеоконсерваторам присущ и другой, существующий параллельно аспект — они были способны выдавать хлесткие идеи о модернизме и американском золотом веке. Пока либеральный истеблишмент предавался благочестию, а консервативный мейнстрим выдавал банальности за мудрость, палеоконсерваторы оказывались остры на язык и не знали пощады. Например, они безжалостно критиковали клише бушевской эпохи о том, что для строительства успешной демократии в Ираке достаточно одного вторжения, а превентивные войны ведутся во имя демократического универсализма. Также палеоконсерваторы прекрасно понимали минусы свободной торговли, которые выражались не только в потере рабочих мест, но и в утрате чувства общности и самоценности, — то есть то, к чему были часто нечувствительны неолибералы и неоконсерваторы.

Трампизм актуализировал давнюю полемику между палеоконсерваторами и неоконсерваторами о фундаменте государственности. Тогда как неоконсерваторы поддерживали идею «нации ценностей», в которой национальная идентичность является результатом свободного и сознательного выбора политических принципов, палеоконсерваторы исповедовали иную точку зрения. Они утверждали, что нации определяются специфическим культурным и историческим наследием своих основателей. Так, «американскость», к примеру, определяется не столько политическими идеалами, сколько наследием английских переселенцев-протестантов, характеры и социальная среда которых обусловили естественное возникновение этих идеалов. Последствия такой точки зрения для иммиграционной политики очевидны: чем сильнее наследие новых иммигрантов отличается от культуры и убеждений изначальных английских поселенцев, тем больше они трансформируют «американскость». Некоторые палеоконсерваторы, подобно Готфриду, оформили эту идею в культурологических и цивилизационных терминах, другие же, вроде влиятельного Сэмюэла Фрэнсиса, недвусмысленно оправдывали белый национализм.

В своей книге «Консервативное движение» 1986 года Готфрид также посвящает раздел «новой социобиологии», возникшей в 1960-х, и ее влиянию на правых. В книге описываются усилия последователей этой странной дисциплины, направленные на отделение социал-дарвинизма от «изуродованной версии», которую «эксплуатировали нацисты». В заключение говорилось, что «биологическая реконструкция социологии едва ли будет иметь много адептов в консервативной среде (за исключением сторонников расовой теории)». Через четыре года после публикации этого эссе Джаред Тейлор (Jared Taylor) , сегодня одна из ключевых фигур среди альтернативных правых, основал расистский «Американский Ренессанс» (American Renaissance) .

Тейлор добился успеха, так как сумел избежать «навязчивых идей и чудаковатости, которые, к сожалению, были свойственны американскому расизму», написал Ричард Спенсер, бывший ученик Готфрида. Он отмечает, что с «Джаредом и “Американским Ренессансом” в мейнстриме появился некоторый радикализм: он заключается в представлении идей, имеющих последствия мирового масштаба, в упаковке, которая кажется одновременно умеренной и респектабельной».

В то время этого не поняли, но влияние палеоконсерваторов нашло отражение в неудавшейся попытке Пэта Бьюкенена стать кандидатом в президенты от Республиканской партии в 1992 году. Готфрид был советником в избирательной кампании, которая добилась внушительной победы на предварительных выборах в Нью-Гэмпшире и предзнаменовала стратегию Трампа. Бьюкенен, слишком скучный и социально негибкий, существенно проигрывал Трампу, который успешно разыгрывал роль альфа-самца, однако и Трамп, и Бьюкенен использовали схожую националистическую платформу, обещая ограничить иммиграцию, оказать сопротивление глобализации и мультикультурализму.

Сэмюэл Фрэнсис, близкий друг Бьюкенена и главный архитектор его стратегии, как-то мимоходом сформулировал дух, вдохновлявший это движение и затем переданный его наследникам из «альтернативных правых». «Я не консерватор, — сказал Фрэнсис, — а человек с правыми убеждениями, возможно, с радикально правыми».

Война с терроризмом и вторжение в Ирак означали маргинализацию палеоконсерваторов. Неизменно самокритичный Готфрид увидел, что его движение утратило актуальность, и вместе с небольшой группой единомышленников по крайне правому крылу — «правыми диссидентами», как они тогда себя называли, — начал строить планы на будущее. Он заметил, что палеоконсерваторы не нравились молодежи. Более того, у них не было какого-то общего объединяющего принципа. У первых консервативных фьюжионистов был общий враг — коммунизм. Что же может стать объединяющим принципом палеоконсерваторов?

* * *

Первое десятилетие XXI века, после того как война с терроризмом оттеснила палеоконсерваторов на второй план и прежде чем Трамп усилил ряды их преемников в лице альтернативных правых, стало годами безвременья для Готфрида и его соратников на крайне правом фланге. Произвольным образом стало набирать силу сразу несколько тенденций. Французские философы, известные как «новые правые» (Nouvelle Droite) , и некоторые другие европейские поборники «идентитерианства» представили новый идеологический стиль, основанный на этнонационализме, но отказывались от каких-либо проверок на чистоту крови и откровенно заимствовали таких левых авторов, как Антонио Грамши. В то же время благодаря популярным блогерам вроде Стива Сейлера (Steve Sailer) стало известно об интересе палеоконсерваторов к социобиологии и «расовому реализму».

Он превозносил белых националистов за то, что они играют роль тарана против предрассудков мультикультурализма.

Отторжение политкорректности должно было, как надеялся Готфрид, стать той объединяющей силой, которая бы обеспечила новый фьюжионизм. Президентство Обамы одновременно и разжигало ненависть к политкорректности, и вдохновляло милленаризм, развернувший часть правых навстречу новым радикальным идеям. Вместе с тем и в культуре того времени обозначилось новые тенденции. То, что раньше представлялось червем, разрушающим основания американской психики (как будто для этого было мало одной безумной индустрии потребления), вдруг обрело почву в пространстве реальности. Реальности, где доходы большинства падали, жизненные перспективы становились все более призрачными, а старые принципы либеральной меритократии изживали себя.

В эссе 2009 года Готфрид пишет: «В той степени, в какой что-либо, напоминающие правое мировоззрение, может процветать в нашем преимущественно постмодернистском, мультикультурном и феминистском обществе <…> расовый национализм остается одним из немногих оставшихся примеров узнаваемого правого образа мыслей». Он превозносил белых националистов за то, что они играют роль тарана против предрассудков мультикультурализма. И все же, несмотря на то что исходя из личного опыта Готфрид описывал эту когорту людей как «ярко выраженных джентльменов с развитым интеллектом», в действительности он не разделял их взглядов, так как считал их узкими и нереалистичными.

Когда я общался по телефону с Ричардом Спенсером через несколько дней после первых дебатов между Трампом и Клинтон в конце сентября, он не смог удержаться и не указать на конфликт поколений, который разделяет его с бывшим наставником: «Пол, хотя и требует, чтобы мы двигались дальше палеоконсерватизма, сам все еще немного палеоконсерватор. Он по-прежнему защищает американскую республику». Спенсер утверждает, что на самом деле это он изобрел термин «альтернативные правые», предложив его в качестве заголовка для речи Готфрида. Речь так и не была произнесена, но Спенсер в итоге опубликовал ее в Taki Magazine , где работал редактором. В свою очередь, сам Готфрид настаивает, что этот термин — результат совместного творчества.

Спенсер дрейфовал в сторону радикального крыла нового движения к 2010 году, когда был создан сайт «Альтернативные правые» (Alternative Right) , позволивший оформить и популяризовать децентрализованную субкультуру. В начале 2010-х на сайте Спенсера и нескольких других влиятельных ресурсах родилось кредо эстетических и политических взглядов современных альтернативных правых. Сочетание мем-культуры с метаполитикой, правыми общественными ценностями и антибуржуазной позицией импонировало аудитории молодых реакционеров. У них появилась возможность употребить на что-то уйму своего онлайн-времени, оттачивая свою ненависть к «норме» до радикальной остроты. Расизм задал направление их ярости и определил врагов. Обращаясь к низменным наклонностям своих приверженцев, расовая мифология дополнилась биологическим детерминизмом с его предрассудками, основанными на манипуляции с эмпирическими данными. В каком-то смысле политика белой идентичности стала лишь другой формой левой политики идентичности, которую консерваторы так ненавидели. Что ж, говорят альтернативные правые, пусть леваки и меньшинства теперь попробуют на вкус свое собственное лекарство.

«Сегодняшнее американское общество просто насквозь буржуазно, — говорил мне Спенсер по телефону. — От него настолько разит, простите мой французский, е**чими ценностями среднего класса. Нет ничего важнее пенсии и возможности умереть в своей постели. Я нахожу это невыносимо ничтожным. Поэтому — да, я считаю, что нам бы не помешало немного хаоса в политике, немного фашистского духа».

Вопрос о безоговорочной приверженности доктрине «белого национализма» оставался предметом дискуссий среди альтернативных правых. «Альтернативно-правый означает белый национализм... и ничего больше» — так звучал заголовок редакторской колонки Грега Джонсона (Greg Johnson) , редактора влиятельного альтернативно-правого издания Counter Currents , в августе 2016 года. Джонсон отвечал на попытки дать новое определение движению и оттеснить его с «белой» позиции, предпринятые людьми вроде Майло Яннопулоса (Milo Yiannopoulos) , журналиста из ультраправого «Брайтбарт», который настаивает, что только разделяет взгляды, но не является участником альтернативно-правого движения. «Создается впечатление, что Майло определяет европейскую идентичность как гиперлиберализм, — писал Ричард Спенсер в своем твиттере в июне 2016-го. — А это путь в никуда».

Сочетание мем-культуры с метаполитикой, правыми общественными ценностями и антибуржуазной позицией.

Готфрид называет Яннопулоса любимой фигурой в среде альтернативных правых за то, что тот противостоит государственной социальной политике и политической корректности, хотя это и ставит его в неловкое положение. То самое, в котором он постоянно обвинял неоконсерваторов, заявляя, что они разрушают ядро правой политики. «Меня не любят альтернативно-правые, — рассказал мне Готфрид. — Я из тех, кто остается в стороне». У него есть некоторая надежда на «сотрудничество между всеми элементами правых диссидентов», но умеренная: «Где бы я лично провел черту — это белые националисты. Это не те люди, которых я бы включил в свой альянс. Они иной раз говорят страшные вещи и постоянно выступают живой мишенью для организаций вроде Southern Poverty Law Cente r и прочих леваков».

В сентябре Готфрид также сказал мне следующее: «Я воздерживался от идеологического сотрудничества с Ричардом Спенсером в течение многих лет и, учитывая направление, в котором он движется, сомневаюсь, что меня будет политически что-либо с ним связывать в этой жизни». Однако эти слова нельзя признать абсолютной правдой, если принять в расчет книгу, которую Готфрид редактировал вместе со Спенсером и которая вышла под грифом журнала Radix , издаваемого Спенсером. И тем более это неправда, если принять в расчет последние публикации в прессе.

В августе этого года, менее чем за два месяца до нашего разговора, Готфрид написал колонку в защиту альтернативных правых, в которой он описал Спенсера как «харизматика, не в пример ничтожествам в окружении Хиллари». Далее он пишет: «Я в полной мере разделяю презрительное отношение [Спенсера] к мультикультурному тоталитаризму, и, в отличие от “профессиональных консерваторов”, он бесстрашно движется в соответствии лишь с собственными интеллектуальными ориентирами». В заключение он добавляет: «Хотелось бы, чтобы Ричард думал, прежде чем озвучивать опасные безрассудства. И у слушающего есть границы дозволенного, по крайней мере, в том, что касается традиционных стандартов вкуса».

Говоря о себе и Спенсере, Готфрид замечает: «Вероятно, это шутка, которую история играет с мыслителями. Но, думаю, вы правы — он говорит, что я его наставник. Можно сказать, что невольный наставник. Я не то чтобы счастлив по этому поводу». Готфрид вздыхает: «Всякий раз, когда я смотрю на Ричарда, я вижу, как мои идеи возвращаются ко мне в искаженном виде».

Спенсер произнес «Хайль Трамп!» на публичной конференции, участники которой кидали «зигу».

Интеллект Готфрида обладает движущей силой центрифуги. Он раскалывает ядро и разносит фрагменты идей в разные стороны, где они начинают жить своей собственной жизнью. Более 20 лет он пытается построить постфашистскую, постконсервативную политику на крайне правом фланге. Желание Спенсера и его сторонников перейти черту и ступить в мир открытой фашистской мысли едва ли вызывает удивление. И, в отличие от Готфрида, чье безжалостное иконоборчество уберегло его также от некоторых соблазнов, многие люди, особенно те, которых сильно занимает фашизм, начинают сходить с ума от власти. Если Готфриду удалось запустить в среде альтернативно-правых силу, которая наконец уничтожит столь презираемое «государство менеджеров», — то это та сила, в центре которой находятся такие люди, как Ричард Спенсер.

С момента, когда Спенсер произнес «Хайль Трамп!» на публичной конференции, участники которой кидали «зигу», что оказалось запечатлено на пленку, некоторыми представителями альтернативно-правого движения были предприняты попытки дезавуировать Спенсера и провести перезапуск бренда движения. Но даже если им это удастся, есть то, что им при этом не изменить: неонацизм, который составляет органическую часть традиции альтернативных правых (хотя ей и не исчерпывается). Так же как победа Трампа не была исключительно их заслугой, хотя они сыграли в ней важную роль.

Политический взрыв, произошедший за последний год, поднял волну страха, отчаяния и почти сексуального возбуждения — подкрепленную угрозой открытого насилия — от мысли о том, что никакой президент не сможет загнать джинна обратно в бутылку. Ночь еще не совсем сгустилась над старым порядком, но сумерки уже опустились: вечерние сумерки. Мы даже еще не готовы к рождению Нового зверя. Вместо этого мы оказались сейчас заложниками причудливых сочетаний уже знакомых политических форм, таких, как союз расистов или антиантирасистов, подъему которого так способствовал Готфрид и который теперь стал основой альтернативных правых.

«Я просто не хочу находиться в одном лагере с правыми националистами, — говорит мне Готфрид, — как человек, чьей семье едва удалось сбежать от нацистов в 1930-е годы, я не хочу ассоциироваться с людьми, которые распространяют пронацистские идеи». Но теперь уже поздно. Как он сам однажды написал о последователях Лео Штрауса: «Дерево познается по плодам своим». А плод получился весьма странный.

Перевод с английского Елены Напреенко
Научная редактура Ильи Будрайтскиса