Заметки по поводу абсолютно частного юбилея Минздрав не чухался. Ни о чем таком не предупреждал. Правда, как могли, стращали учителя. Но тем более соблазнительно было рвануть на переменке в конец двора, где за дырявой дощатой уборной сидел...

Заметки по поводу абсолютно частного юбилея

М

инздрав не чухался. Ни о чем таком не предупреждал. Правда, как могли, стращали учителя. Но тем более соблазнительно было рвануть на переменке в конец двора, где за дырявой дощатой уборной сидел на камушке признанный школьный хулиган Колюня Орехов. Он, картинно зажав двумя пальцами, большим и указательным, то и дело гаснущую сигаретину, вещал обступившим его соплякам о собственных «опытах быстротекущей жизни». Кто-то первым заискивающе мямлил: «Колюнь, дай потянуть», и «авторитет» царственно вытягивал руку с еле тлевшим окурком... У обслюнявленного окурка был удушающе противный запах, от затяжки перехватывало дыхание, из глаз текли слезы, но ощущение не только причащения, но и причастности было столь ошеломляющим, что все издержки процесса казались несущественными.

…Мой отец, строгий школьный завуч, курил «Шахтерские». Они выглядывали из кармана его черной трофейной кожанки или валялись на верхней полке лакированного буфета рядом с блюдцами и чашками. Пачки откупоривались всегда одинаково. С верхушки обрывался маленький белый клочок бумаги, так что в образовавшийся лаз, словно стволы охотничьего ружья, в упор глядели мундштуки двух папирос.

Не куривший всю войну, первую свою затяжку он сделал уже в апреле сорок пятого. На подступах к Пиллау, тогда еще не ставшему Балтийском. В кабине «студебекера», на спине которого, уютно расположившись в стволах «катюш», дремали до поры реактивные снаряды, вдвоем ожидали команды на залп: водитель и он, двадцатидвухлетний сержант, командир орудия. Машина выводилась из укрытия в «чисто поле» только на несколько минут. В противном случае она в любую минуту могла стать замечательной мишенью. На этот раз команды на залп все не было и не было. Водитель был парень без комплексов, а потому со словами «Зачем вдвоем погибать?» юркнул в траншею, и сержант остался в кабине один. Внимание его привлекли пачка сигарет и спички, лежавшие в «бардачке». Спас ли его этот «табачок врозь», но, всякий раз зажигая от только что выкуренной сигареты новую, через бесконечных два часа он дождался долгожданного приказа живым.

Обязанный по роду своей деятельности бороться с курением в среде малолетних разгильдяев, собственное пристрастие он если не оправдывал, то, по крайней мере, объяснял, рассказывая одну и ту же историю. Однажды к Сталину обратилась группа пионеров с таким вопросом: вот, дескать, товарищ Сталин, нам учителя велят брать с вас во всем пример, а вы курите. На что великий вождь, естественно, не выпуская изо рта свою хрестоматийную трубку, якобы ответил: в этом берите пример с товарища Ленина.

…Дед в отличие от отца пристрастился к куреву с детства. Чуть ли не с пяти лет. Толстые выпуклые стекла очков практически не прибавляли остроты его весьма условному зрению, но он упорно напяливал их, начиная священнодействие, за которым мне разрешено было наблюдать и чуть-чуть участвовать.

Из огромной коробки извлекались гильзы – своеобразный папиросный полуфабрикат. Дед ловко заворачивал порцию табака в вощеную бумажку и, придерживая ее культей указательного пальца, почти на ощупь засовывал в хрупкую и прозрачную верхнюю часть гильзы. Затем в дело вступал тоненький неочиненный карандаш, при помощи которого табачье тело перемещалось в прозрачную рубашку гильзы и плотно утрамбовывалось. После того как торчащие табачные хвостики обрезались ножничками, готовая продукция передавалась мне, и я, чуточку опьяневший от распространявшегося по комнате аромата, аккуратно укладывал папиросу к папиросе в специально приготовленную пустую коробку.

Время с пониманием относилось к поглотителям дыма. Положительные киногерои — от Рыбникова до Баталова — были немыслимы без постукивания мундштуком папиросы и энергичного ее продувания. А уж рассудительный чапаевский комиссар чадил свою трубку, что твой вождь, покуда Бабочкин раскладывал по столу картофелины. Из репродукторов и грампластинок Клавдия Шульженко доверительно по-домашнему призывала: «Давай закурим!», и даже автор этой популярнейшей песни носил фамилию Табачников. Любимцы интеллектуальной молодежи Илья Эренбург и Константин Симонов ни на одной фотографии не появлялись без заветной трубочки. А великий основоположник холодной войны сэр Уинстон Черчилль, который, казалось, родился с сигарой во рту, в свои девяносто лет полностью опровергал любые медицинские инсинуации о вреде курения.

Приобщившись к славной братии студентов-медиков, я, естественно, еще мало представлял себе подробности будущей профессии, зато в мечтах примерял на себя ее известные мне аксессуары. Я видел себя усталым и небритым, одной рукой вытирающим пот со лба сорванной с лица марлевой повязкой, а другой – поднося ко рту дымящуюся сигарету. «Будет жить!» — кивал я обступившим меня и смачно затягивался…

Привезенные в отдаленный колхоз для уборки яблок, мы уже на третий день полностью расправились с привезенными с собой запасами «Примы» и «Солнца». Еще два дня нам понадобилось для того, чтобы опустошить прилавки местного сельмага, где пылился неликвидный восьмикопеечный польский «Спорт». Наполнение закромов Родины ароматными и хрустящими фруктами было явно под угрозой. Предъявив ультиматум колхозному председателю, краткое содержание которого: утром – курево, вечером – плоды в корзинах, мы не вышли в сад. Лех Валенса со своей «Солидарностью» отдыхали.

По всему селу разбрелись наши эмиссары в поисках небезнадежных «бычков», которые затем со сталинским усердием освобождали от сохранившегося табака. Умельцы скручивали «козьи ножки», передававшиеся из уст в уста, как трубка мира. Колхозные власти отступили. Через день в сельпо завезли несколько ящиков пахучего кубинского товара (привет от сигароносного Фиделя): нежный, со сладкой бумажкой «Визант» и термоядерный «Лигерос». Любители яблочного сока огромной страны были спасены.

…В несокрушимой и легендарной Советской армии существовали две священные коровы, которые, надеюсь, в целости и сохранности были переданы независимым войскам-наследникам. Если на «гражданке» курение и мат как бы не очень поощрялись, то в военной среде не курящий, да к тому же не обладающий хотя бы элементарными запасами специфической лексики бывал обречен на непонимание и вызывал плохо скрываемое подозрение.

Вызванные на первое совещание к командиру части, мы, молодые военные врачи, лейтенанты-двухгодичники, были несколько удивлены, услышав с порога приказ-разрешение «Курите!», следом за которым прозвучало забористое выражение в несколько этажей, не связанное напрямую с предыдущим императивом, а просто, как выяснилось позднее, бывшее любимым изречением товарища подполковника.

Исполнив свой гражданский долг, я сдал свой личный «Макаров», так ни разу из него не пальнув, и на КПП части оставил последнее матерное слово. Удовольствие глубокой затяжки с параллельным философским созерцанием сизого дыма осталось со мной. Не являясь рабом пагубной привычки, я был обладателем ни с чем не сравнимого ритуала, каждое движение которого было последовательным и выверенным, как у бойцов из почетного караула. Вкус и аромат каждой сигареты был отличим и неповторим, словно вкус хорошего вина или аромат дорогих духов. И воистину это был праздник, который всегда с тобой.

…А потом я бросил курить. Одним движением. Так, наверное, оставляют юную и красивую любовницу, возвращаясь к жене, не столь молодой и броской, но все понимающей и прощающей. «Вы же интеллигентный человек, как вы могли лишить себя этого?» — вопрошал один мой экзальтированный коллега. «Через пару месяцев будешь снова пыхтеть, как миленький», — прогнозировал другой. Третий просил адресок чудесного доктора, помогшего мне безболезненно «перейти Рубикон».

Не было чудесных докторов. А недокуренная пачка с ювелирным названием «Опал» уныло пылится в шкафу уже двадцать лет, чтобы, если что, не бегать в поисках «бычков». Юбилей не бог весть какой. Парадов и фейерверков, скорее всего, не будет. Антиникотиновой пропаганды не веду. Но твердо знаю отныне, что не курить – так же пленительно, как и курить. И дело вовсе не в Минздраве с его дежурными предупреждениями. Свободен. Наконец свободен.