Тургеневская прописка

Страна уголков

— Ну и какого Тургенева ты здесь словишь? Искать его надо только в Орловской губернии.— Мне сказали, что Бежин луг где-то здесь…— А кто его написал? Иван Тургенев, правильно? Здесь у нас жил его брательник. Миколаем звали. Но он ничего не...

— Ну и какого Тургенева ты здесь словишь? Искать его надо только в Орловской губернии.— Мне сказали, что Бежин луг где-то здесь…— А кто его написал? Иван Тургенев, правильно? Здесь у нас жил его брательник. Миколаем звали. Но он ничего не писал, откуда здесь Бежин луг возьмется? Думаешь своей головой или нет? В Орел поезжай…— Нет, все-таки он где-то здесь, я это чувствую…— Видишь, какое дело. Мать их отделивала, сынов-то… У-у-у! Лютая баба… Ну Ивану Спасское-Лутовиново досталось, а Миколаю — у нас под боком.Тульский мужичок, с которым я разговоры разговаривала, уже было пошел своей дорогой, но вдруг остановился и на прощание одарил меня еще одним известием:— Миколай ведь невенчанный был, ты хоть это-то знашь? Иван тоже невенчанный. Прости, Господи.Мы вот все про гений места говорим. Оказывается, место идет вслед за гением.Ну как уедешь в Орел, если всего в пяти километрах село Тургенево. Тур-ге-не-во!У въезда в Тургенево разрушенная церковь. Хороша, видимо, была когда-то. Вот интересно, как влияет на психику человека вид церкви, превращенной в отхожее место? Другое дело — развалины от времени, когда каждый камень хранит тепло молитвы тех, кто сюда приходил. Эта церковь построена отцом писателя. Порушена зло и воинственно. Напротив церкви — школа.Ну а где Бежин луг?— А вот выйди на большак, а потом налево сверток будет. Прямо и выведет к Лугу. Да поспешите, сейчас уже в пять вечера темно, — напутствует меня директор тургеневской школы Галина Александровна.Дает адрес, где можно заночевать. Адрес состоит из фамилий: Петр Иванович Сухоруков, Мария Даниловна Федосеева — да каждый скажет, где их дома.Есть места в России, где все еще вживе такие понятия, как дорога, путник, встречный, заночевать… «Путники в ночи», — напеваю я Фрэнка Синатру и двигаю по исконно-посконной русской дороге. Ни души. Ни огонька встречь мне. Сумерки наступают исподволь. Сворачиваю налево. Жильем не пахнет. Возвращаюсь на большак. Вхожу в березовую рощу. Выцветшая вывеска «Прощенный колодец». Все быльем заросло.Тьму прорезывают белоствольные березы. Дорога двоится. Иду наугад. Наконец показались крыши домов. Собака зашлась от лая. Выходит женщина. В платье. Непокрытая. Идет не то чтобы медленно, а свободно. Потом эту дивную свободу во взгляде, поступи, разговорах я угадаю у других бежинцев.— Петр Сухоруков? Да не туда ты зашла. Это Верхний Бежин луг, а он в Нижнем. Иди по лугу. Увидишь мосточек, по нему ступай. Он из жердочков. Держися. Да не бойся ты. Не слыхать, чтоб кого-то убивали.Все правильно. Жердочки шатаются. Глубоко внизу речка протекает. Заржавелые трубы валяются. Скольжу по стерне. И так пустынно сделалось на душе.Откуда ни возьмись — белая овечка. Значит, где-то человек объявится. Он и объявился.— Не знаете, где живет Петр Иванович Сухоруков?— Ой! Вспомнила! Был Петр Иванович да весь вышел. Нет его. Издаля будешь?— Из Москвы…— Ну и чего тебя сюда занесло?— Да хотела с Петром Ивановичем о жизни поговорить.— Здравствуй! А что, в Москве не с кем поговорить?— Решительно не с кем!— Ну нету его. Где возьмешь, если нету.— А мне сказали, что у него заночевать можно.— Ишь ты! Кто сказал-то?— Директор тургеневской школы.— Галина Александровна, что ли…— Ну да…— Ну если Галина Александровна сказала, так вот: Петр Иванович Сухоруков — это я буду.— А мне еще нужна Зина Кирьяшкина, — вконец осмелела я.— Иди, не бойся. Последняя избенка ее будет.Старик не спрашивает, зачем мне Зинаида.А дело у меня к ней. Через три дня в Сахаровском центре открывается выставка молодой фотохудожницы Анастасии Хорошиловой. Название выставки: «Бежин луг». На пригласительном билете — фотография немолодой женщины. Стоит у изгороди своего дома. Когда я вручала приглашение директору школы, она сказала сразу: «Да это Зина Кирьяшкина». Вот я и иду к Зине.Черная собачонка кидается на меня. Во тьме слышу голос Петра Ивановича:— Да кто же деревенскую собаку боится. Господи, прости!Добрая душа твоя, Петр Иванович. Значит, шел за мной по следу.Зинаида Кирьяшкина смотрит на приглашение. Узнает себя.— Где же это она сымала? На ферме, что ли? Да там пряслов нету.Повертела приглашение.— А чо она сымала меня? Делать ей, что ли, нечего было. Видать, нечего… Ну если что, привет переказывай.Оказалось, что фотохудожник Настя никогда в Бежином луге не была, а значит, и Зинаиду не снимала. Название выставки просто условно-поэтическое.Их совсем мало, жителей Нижнего Бежина луга. В центре высится двухэтажный дом. Когда-то он принадлежал купцу Чаадаеву, имевшему деловые и партнерские отношения с писателем Иваном Сергеевичем Тургеневым. В советские времена в этом доме находилась начальная школа. Учителя по сей день вспоминают, какие там были полы, потолки. Никто не решался перестраивать этот дом. Всем казалось, что будет нарушено нечто большее, чем первичная планировка.— Было ощущение, что в скрипе половиц время говорило. Прямо мистика какая-то. Мне, как историку, это было понятно, — говорит директор школы.Дом прикупил генерал. Все перестроил. Людям жалко, что перестроил.— Видишь, как господа раньше жили. Дом себе поставят, а рядом — какое-никакое производство наладят. Почему Стекольная слобода называется? Стеклодувы тут жили, а чуть подальше — бумажное производство. А счас? Городков понастроят — и от людей хоронятся.У них одно на всех детское потрясение — война.Перед отступлением немцы жгли дома. Крыши были соломенные. Деревня враз занялась огонем. Лидия Михайловна никогда не забудет, как мать поставила своих дочек рядком, а сама пала немцу в ноги. Причитала.— Пан, смотри, дети без дома останутся. Смилуйся.Полыхнуло.Мария Даниловна: «Мать, разумшись, голыми ногами гасила огонь. Не спасла. Так и зимовали без потолка».Я всем измеряю давление. Оно зашкаливает. Льгот им на лекарства не положено. Врач выписывает Арифон ценой в 275 рублей, другие лекарства — и того круче.Петр Иванович:— Болеть нам нельзя. Если что пропишут, колоть некому. К врачу ехать не на чем.Мария Даниловна:— В моем организьме ниче не болит. А вот суставчики горят огнем. Ни встать. Ни сесть.У них давно сломалась колонка. Починить некому. Старики за водой ходят к источнику.Зина Кирьяшкина:— Как воду носим? А как молоко носили на коромысле по 13 километров. На ведра натягиваешь марлю да не шибко, а слабко. Чтоб молоко не проливалось. А тебе, бывало, еще и третье ведро подадут. И идешь.Спрашиваю, верит ли Зина в Бога.— Без Бога не до порога, — отмахивается от моего вопроса Зина.Я уже уходила, а она окликнула меня. Помягчела.— Вспоминаю его. Как не вспомнить. Судьба, видно, такая нам выпала.Петр и ЛидияКрасивее и гармоничнее пары, чем Петр Иванович и Лидия Михайловна, не сыскать.Это то самое послевоенное поколение, что в колхоз ушло подростками. Десятилетиями не знали выходных. Работали всякую работу. Петр Иванович сено копнил и на свекле работал, и скотником был, солому запаривал.— Зачем? — спрашиваю.— Дак сеном только стельных коров кормили. Остатним — одну солому. Это нынче скотина разбаловалась: сена ей подай!Траву косить крестьянам не давали. Если накосишь десять кучек, девять — колхозу отдай. Себе — одну. Только ее раструсишь, дождь пошел.— Все хозяйство на наших спинах держалось, — говорит Петр Иванович. — Я подам — ты примешь. Вот и вся механизация.Парням выехать из колхоза даже в семидесятые годы было невозможно. Девки замуж в город убегом шли.Кто из парней здесь остался — пропал или запил. Пришли новые времена. Скот пошел под нож. Фермы рушили. Как везде.Разорение колхоза пережили тяжело. Только в отделении Бежина луга было более ста коров. А уж когда паями наделяли — так пером не описать. «Вот у Зины муж гнул спину в колхозе. А помер — пай отняли», — говорит Лидия Михайловна.…Им всем повезло на детей. Не забывают родителей. Перед самым Новым годом я заявилась в Бежин луг с заморскими фруктами. А у них на столе по паре мандаринов и другие гостинцы.— Дети нанашивают, — говорит Мария Даниловна. — Не позабывают.Не однажды попадется мне путник. Как правило, он идет из самого Бежина луга, который метрах в пятистах от деревни. Ему лет 40. Он держит палку, как посох. Идет, как ходили век назад. Неторопко. С ощущением земли. Он вписан в пространство так прочно, что сам дивится такому состоянию духа.— Откуда вы? — спросишь.— Я из Бежина луга, — скажет.— Приехали родных навестить?— Нет, я здесь живу. Всегда.Он говорит неправду. Он не живет здесь. Приехал или в опустевший дом, или мать проведать. Отчего же говорит неправду?— Видишь как, — говорит Мария Даниловна, — тем, кто здесь возрос, трудно в другом месте. Живут, конечно, и по городам. Но свободно дышать приезжают сюда.…Не проспите тот миг, когда зачинается утро. «Еще нигде не румянилась заря, но уже забелело на востоке». («Бежин луг»)Не торопите время. Скоро все зашевелится, проснется, зашумит. И тогда мимо вас погоняемый мальчиками промчится отдохнувший табун.Хотя в Бежином луге нет ни мальчиков, ни лошадей, эта картина привидится вам, как явленная. И это не мистика. Такой бывает магия места, когда его коснется рука художника.ТелевизорМой первый приезд совпал со съездом «Единой России» в Екатеринбурге.Спрашиваю Марию, почему телевизор неясно показывает.— Может, сосед Васька свет отымает. А может, от старости.А между тем возникло явление, которое австрийский психолог Карл Густав Юнг назвал синхроничностью.Вот на съезде выступает депутат Олег Морозов. Жизнерадостно говорит о том, что для нашего человека государство — это отец и мать. Как я поняла, одновременно. А тем временем Мария рассматривает очередное письмо из Пенсионного фонда.— Как думаешь, пенсию отымут?— Это еще почему? — храбрюсь я.— Оне разве нас спрашивают? Отберут — и все сказки.Пытаюсь понять, чего хочет от Марии Пенсионный фонд, но не могу постичь смысла ни одной фразы. Для всех людей конверты этого фонда — стрессовая ситуация.Петр Сухоруков:— Под войну это было. В годе тридцать восьмом. Сказали нам: мелкие села уничтожаем. Бросайте все и уходите! Ни денег на переезд, ни машины для скарба — ничегошеньки. Выметайся! Куда? В чистое поле. Как враги мы сделались для власти.…Пока на съезде рапортуют о новых социальных программах, Мария рассказывает про беды своей дочери. Живет Татьяна в Тургеневе. Служит почтальоном. Пенсию разносит по деревням. Сердце матери заходится всякий раз, когда дочь отправляется в путь. Одна. Без сопровождения.Она занимает половину дома. Другая — пустая. Никто там не живет. Государство ей велит платить за пустую.— Но я там не живу, — говорит Татьяна.— Вот когда там кто-нибудь появится, платить не будешь. А счас не заплатишь — выселяем, — говорит ей тот самый отец и та самая мать.А как заплатишь с зарплаты, на которую не прожить?И в этот самый момент Борис Грызлов говорит, что в скором времени средняя зарплата будет двадцать пять тысяч рублей. Вот вам и синхрон.Но что удивительно, съезд великих обманщиков не вызвал во мне никакого раздражения. Смотреть телевизор надо в таких местах, как Бежин луг. Степень расхождения между той жизнью, какой живут люди, и телевизионными картинками такова, что действие раздражителя оказывается нулевым.Поскольку мы не понимаем, о чем говорят эти господа в телевизоре, мы видим, как они говорят. И поэтому о них мы знаем все.— Ну что, ребятки, — сказал Петр Иванович, когда передача подходила к концу. — Повеселились. Поговорили. Премного довольные.При этом ни жалоб, ни стона.— Это привычка терпеть? — спрашиваю Зинаиду Кирьяшкину.— Хорошая привычка — без хлеба обедать, — сказала она.Стыдно и за вопрос, и за жизнь, какой живут старики.Мария— Бывало, шесть утра не пробьет, я уже на покосе. Кошу до восьми. Спрячу косу в травах — и в школу.Сорок лет Мария протрубила техничкой. Полы были некрашеные. Скоблили их. Зато воздух был. Ко второй смене лампы ладили. Детей в школе много было. Когда ушла с работы, тоска напала. Смертельная.— И что ты думаешь? О чем я тосковала? Дак звонки в школе подавала. Колокольчиком. Вот об этих звонках и печаль моя была. Кому сказать…Муж Марии, как и большинство подростков послевоенной поры, учился в ФЗУ.— Они оттуда мастеровые выходили. Много чего руками сладить могли. Видишь, крыльцо, сенки, да и дверь — все его руками. А стоит-то сколь годов.Он любил правду. Трудно ему было жить.В Николин день, 22 мая, в пять утра ушел с дочерью пасти стадо. Плохо ему сделалось. Просил квасу принести. Да чтоб пожиже квас был. Жажда его мучила. Дочь квас принесла, а к полудню бегом бежит и криком кричит. Ну, видать, думает Мария, корова соседская утонула. Стельная она была.Пришел фельдшер Иван Андреевич. Сказал: острый склероз сердца. Когда человек помрет, жилка еще бьется. А у моего ничо не билось. Значит, склероз острый. Так объяснил Иван Андреевич. Мария думает, что мужа отравили. Как докажешь……Хотела она дом продать и уехать к дочери. По нынешним законам дом продать — долг приобресть. Кадастровый план участка и определение стоимости строения могут превысить цену самого дома. Да и каждая бумажка у нотариуса 500 рублей стоит. Да и кто ездить будет: «Видишь, сколь домов брошено. Помытарились люди, да и зареклись продавать».— Жисть вся трудная. Власть к людям строгая была всегда.Это она запомнила с детства. С войны.…В два часа ночи сильный стук в окно. Мария накидывает халат и выходит в сени. Ее долго нет.— И кто это был? — спрашиваю.— Парнечек со Слободы. Шел из Тургенева. Там, видать, дискотека была. Воскресенье же.— Чего он стучал?— Да сто рублей поменять хотел. Видать, от семьи хочет утаить половину.Она спрашивает меня, почему молодых ребят никто не подберет, как это было сразу после войны? Учиться денег нет. И в руках дела нет. Маются ребятки.Я засыпаю и уже не слышу, что говорит Мария о молодых. Человек школы, она знает, о чем говорит.Путь домой…С шести утра мы с Марией сторожим свет в окне соседа.— Как рассвенет, сразу к Ваське иди. Он на работу в Чернь едет. Тебя возьмет.Дорога до трассы уложена тяжелыми плитами. Всю дорогу мы громыхаем. Было время очередной правительственной реформы «Дороги Нечерноземья».Вскоре выяснилось, что дорога имеет внутрихозяйственное значение и в программу не входит. Чуть было плиты не разобрали. Колхоз за все заплатил. А без этих плит к Бежину лугу не проехать бы.— Вы заметили, из всех программ вычитается человек, — говорит Василий.Вот и Тургенево.— Остановите! — кричу я. — Остановите!Проехать мимо школы я не могу. Я знаю, чего я хочу. Чего страстно желаю. Прочитать детям «Бежин луг»…До звонка еще есть время. Стайкой собираются дети. Катя, ученица второго класса, в школу сегодня не пойдет. Она едет в больницу в Чернь, но у нее все равно радость. Приехал папа. Он месяцами работает в других городах, потому что в Тургеневе работы нет. Когда нет папы, семья сидит на картошке и капусте, а сегодня можно купить конфеты.Я спрашиваю завуча, в каком классе изучается «Бежин луг». Оказывается, его давно уже нет в программе. Как это «нет»?!Одно из самых пронзительных произведений о психологии подростка. О детских фобиях и их преодолениях. И никто никогда не узнает, что в жизни детей было ночное, что придет на землю Тришка, такой удивительный человек, что его взять будет нельзя и сделать с ним ничего не возможно. Вот такой лукавый человек явится в последнее время. «Бежин луг» — предтеча всех мировых КОЛЕЦ с одним преимуществом — ювелирной проработкой движений детской души.«Мне навстречу, чистые и ясные, словно отмытые утренней прохладой, принеслись звуки колокола». Это в «Бежином луге».А в жизни вид из школьного окна — порушенная церковь с поверженным колоколом. Мне разрешают войти в любой класс. Я вхожу в девятый.Поначалу «Бежин луг» читается трудно. Хочется укоротить предложение. Не хватает дыхания. «Бледно-серое небо светлело, холодело, синело. Отсырела земля, запотели листья, кое-где стали раздаваться живые звуки, голоса, и жидкий ранний ветерок уже пошел бродить и порхать над землей…». Попробуйте это прочесть вслух. Твой собственный ритм сбивается этой фразой. Остается одно — читать медленно, не навязывая тексту своего темпа, чтобы уловить интонацию фразы, целого абзаца. Как только это случится, произойдет нечто: ты обнаружишь в себе эти давние ритмы. Чувственный строй, кристаллизованный в слове, окажется существующим в твоей душе. Он всплывет в тебе как воспоминание о той жизни, которой ты не жил, но мог бы… Древние греки это называли врожденным знанием.Приращение смысла чужого бытия обернется твоим опытом и покажется странным, что ты мог это не чувствовать и не знать.…Есть в «Бежином луге» пронзительный эпизод. После рассказов о ведьмах, леших, утопленниках, русалках мальчик Федя вдруг спрашивает Ванечку о его сестре Анютке. Здорова ли она? Почему так неожиданно возник вопрос о девочке. Мой замечательный девятый класс сказал: этот переход был связан с тем, что мальчики смотрели на небо.«Глаза всех мальчиков поднялись к небу и не скоро опустились».На целых два часа, щедро дарованных нам, мы — в Бежином луге, до которого рукой подать. Это сознание близости места, сращенного со словом, порождает ощущение счастья. Полноты жизни.Те ученики, что живут в Стекольной слободе, каждый день проходят через Бежин луг. Это их путь домой. «Я теперь иначе буду ходить через Бежин луг», — напишет Женя Малкина.Они вспомнили, что их школа стоит на фундаменте того господского дома, в котором жили братья Иван и Николай Тургеневы.Когда дошла до строк: «…с другим Ивашкой, что с Красных Холмов, да еще с Ивашкой Сухоруковым», — сердце зашлось. В следующий приезд я спросила Лидию Михайловну, жену Сухорукова, уж не родственник ли ее муж тургеневскому персонажу?— Если Иван или Петр, значит родня. У них все эти имена в роду были… Да и места те же.— Петр Иванович — прямой потомок Ивашки Сухорукова, — сказала директор школы Галина Александровна.В этих местах о Тургеневе знают все. И это самое большое чудо, какое возможно в наши времена.