Марк Далет: Орбинавты

Марк Далет

Марк Далет – израильско-российский писатель и переводчик, удостоенный в 1980-х двух литературных премий за поэзию на иврите и переведший с русского на иврит произведения Достоевского, Цветаевой, Пастернака. «Полит.ру» публикует фрагмент его романа «Орбинавты» (М.: «Новое литературное обозрение» , 2011)

, ставшего первым опытом автора в жанре «крупной литературной формы». Роман можно в равной степени считать историческим и фантастическим: действие происходит в Испании в конце XV века; Юный Алонсо по настоянию деда бежит накануне падения его родного города, мусульманской Гранады, в христианскую Кордову, чтобы уберечь главную святыню семьи – древний зашифрованный манускрипт «Свет в оазисе». Текст содержит тайное знание о существовании орбинавтов – людей, способных силой мысли менять недавние события, управлять реальностью.

Вступление

Бесшумный кто-то приоткроет дверь,
И станет в тягость память прежних вер,
Сомнительной — бесспорность прежних мер.
Покажется, что с кем-то ты вдвоем
Ведешь бесплодный спор. Забудь о том:
Я только ветер за твоим окном.

Бланш Ла-Сурс

Виа Сан-Лоренцо, преодолев притяжение нависающих друг над другом церквей, палаццо, особняков, вырывалась из тесного лабиринта улочек и переулков, ведя к громаде кафедрального собора Святого Лаврентия. Вечерняя служба еще не началась, людей в соборе и около него было немного, но прихожане постепенно начинали прибывать.

Некоторые только что пришли из коммерческих заведений — так называемых «скамей» или «банков», — которыми так славится Генуя, и теперь, стоя группками у поражающего массивными арками и розеткой фасада, они, не торопясь войти внутрь, тихими голосами обсуждали денежные и торговые дела.

Двое молодых венецианцев присмотрели себе очередную жертву в группке беседующих банкиров у входа в собор. Согласно плану, Альдо должен был отвлечь генуэзского толстосума разговорами, а Джина — аккуратно срезать висящий у него на поясе мешочек. В результате многократных повторений этот трюк был доведен ими до совершенства и до сих пор почти ни разу не срывался, если не считать одного досадного эпизода, когда парочку разоблачили, но Альдо и Джине удалось тогда без труда уйти от погони.

Альдо, машинально поправив складку на элегантном, слегка поношенном плаще, решительно направился в сторону беседующих мужчин, когда кто-то схватил его за запястье. Венецианец попытался выдернуть руку, но хватка оказалась железной. Он оторопел, увидев, что его держит высокая незнакомка в лазурной пелерине.

— Что вам угодно? — спросил он по-тоскански. Местное лигурийское наречие Альдо худо-бедно понимал, но говорить на нем почти не мог.

— Я предлагаю вам немедленно покинуть это место! — произнесла женщина, глядя вору в глаза.

Тосканский для нее тоже не был родным. Альдо не сумел определить ее акцент, но был уверен, что ни одно из итальянских королевств и республик не является ее родиной.

Джина в недоумении уставилась на них, не решаясь подойти. Женщина, публично держащая за руку незнакомого мужчину, — такое зрелище необычно даже для Италии, несмотря на то, что там уже полвека, начавшись с творчества великих флорентийских мастеров, распространялись новые веяния, о чем свидетельствовала невозможная прежде смелость живописи и скульптуры.

— Как видите, на нас смотрят, — проговорила незнакомка в синей пелерине. — Думаю, этим господам будет очень интересно узнать о ваших намерениях. Особенно тому седому синьору справа.

Она быстро и безошибочно, в малейших деталях, изложила план Альдо и Джины.

— Чего вы хотите? — спросил Альдо, задохнувшись от страха.

— Сдать вас городской страже, разумеется, — объяснила иностранка. — Но я готова отпустить вас с условием, что вы больше никогда не попадетесь мне на глаза.

— Мы ведь ничего не сделали, — ядовитым шепотом произнесла Джина, подошедшая к ним и услышавшая часть разговора. На напарника, который по-прежнему был словно парализован — то ли неожиданным разоблачением, то ли решительностью странной незнакомки, — Джина глядела с презрением. — Что вы можете сказать гвардейцам? Что мы собирались кого-то ограбить? А как вы это докажете?

— Вы правы, — спокойно ответила иностранка. — Именно поэтому я вас сейчас и отпущу. Но в следующий раз я дам вам выполнить задуманное и лишь после этого схвачу вас. Если думаете, что сумеете ускользнуть, не буду вас разубеждать. Можете рискнуть, если вам хочется.

С этими словами она отпустила руку Альдо. Джина что-то еще хотела сказать, но напарник, растирая побелевшую кисть, торопливо зашагал прочь.

— Это же ведьма, — уговаривала его Джина, стараясь не отстать. — Как же иначе она могла узнать про нас? А если она ведьма, то мы и сами можем сдать ее страже.

Альдо что-то возражал, но женщина в синей пелерине уже не слышала их.

Того, ради которого она каждый вечер приходила к собору Святого Лаврентия, здесь опять не оказалось.

В первые дни она заходила внутрь и подолгу сидела, любуясь фресками, или ходила по собору, заглядывая в мраморную капеллу Сан-Джованни-Батиста, где хранились мощи Иоанна Крестителя, привезенные генуэзскими купцами в 1098 году. Разумеется, видела она и другие реликвии этого храма — синее блюдо и кубок из зеленоватого стекла. Прихожане были убеждены, что именно на этом блюде жестокой Саломее принесли когда-то отрубленную голову Предтечи, а кубок был одним из тех, которыми пользовались Спаситель и апостолы в Гефсиманском саду во время Тайной вечери.

Все это поначалу казалось интересным, но успело с тех пор прискучить высокой иностранке, и она решила, не задерживаясь здесь дольше, спуститься к морю и погулять в гавани, над которой возвышался достигавший более двухсот футов в высоту знаменитый генуэзский маяк.

На сердце у женщины было тревожно. Тот, кого она надеялась здесь встретить, бежал с родины на несколько дней раньше, чем она сама. Но, в отличие от нее, у него почти совсем не было с собой средств, так как покинуть страну пришлось в спешке, и направился он в Геную не морем, а сушей, через Францию. Его легко могли схватить по пути, и каждый день, проходивший без него, наполнял женщину ощущением унизительной неспособности пред- принять что-нибудь ради его спасения. Оставалось лишь томительное ожидание. В последние месяцы она почти уверовала в то, что ей все подвластно, отчего переживание бессилия было особенно мучительным.

Спустившись с паперти на площадь, иностранка в синей пелерине встретила одного из своих немногих местных знакомых. Сухощавый мужчина лет шестидесяти, с кожей, напоминавшей пергамент, книготорговец Бернардо Монигетти как раз направлялся в собор. Иностранка время от времени заходила в его лавку, чтобы купить ту или иную книгу. Ей было приятно и легко с ним разговаривать. Этот генуэзец прекрасно разбирался в литературе и никогда не проявлял любопытства касательно происхождения своей покупательницы.

— Как вам понравились приключения достойного английского рыцаря, донна Мария? — поинтересовался Монигетти, по чьему совету она несколько дней назад приобрела тосканский перевод чрезвычайно популярной в Европе книги под названием «Приключения сэра Джона Мандевиля». В книге, составленной в середине прошлого столетия, автор описывал свое путешествие по разным странам, которое якобы длилось тридцать четыре года.

— Написано увлекательно, — ответила та, кого книготорговец назвал донной Марией, — но, кажется, небылиц в этой книге больше, чем подлинных сведений.

— Что же именно вы считаете небылицами? — Монигетти, заинтересовавшись темой разговора, казалось, больше не торопился в собор. — Вы не верите в существование царства пресвитера Иоанна?

Он имел в виду могущественного царя, якобы правящего огромным христианским государством где-то на Востоке. Многие были убеждены, что рассказы о пресвитере Иоанне являются всего лишь легендами.

— Нет, — улыбнулась донна Мария. — О пресвитере Иоанне я ничего не знаю. Но все эти рассказы о циклопах, великанах, карликах, заколдованных лесах, о людях с песьими головами, о девице, превращающейся в дракона, об источнике вечной юности, наконец… И в то же время — очень интересные и вполне убедительные описания Константинополя, Вифлеема.

— Божий мир велик и удивителен, — то ли согласился, то ли возразил Монигетти. — Чего стоят, например, недавние открытия нашего соотечественника, генуэзского картографа Кристуфоро Коломбо, сделанные им на службе у кастильской королевы!

По лицу донны Марии при упоминании великого первооткрывателя пробежал мимолетный отблеск какого-то невысказанного чувства.

— Вы хотели что-то сказать? — быстро спросил Монигетти. — Я перебил вас?

— Нет, нет, — заверила его донна Мария. — Продолжайте, синьор Монигетти. Вы же знаете, как я дорожу вашим мнением.

Слегка поколебавшись, книготорговец сделал неожиданное признание:

— Конечно, поверить во все это трудно. Но есть вещи, в которые так хочется верить! — задумчиво произнес он.

— Вы, очевидно, говорите об источнике вечной юности, — предположила собеседница.

— О да! — с жаром подтвердил Монигетти. — Я бы не отказался испить из него. Вам, вероятно, трудно меня понять, ведь вы так молоды.

— Ну что вы, — возразила иностранка. — От такого дара никто бы не отказался — ни стар, ни млад. И я вовсе не представляю собою исключения. Отвергнуть вечную молодость просто невозможно. Однако из этого отнюдь не следует, что подобный дар непременно является благом. Подчас мы не способны отказаться и от того, что сулит неизбежную муку.

Внимательно глядя ей в лицо, словно желая прочесть ее мысли, Монигетти сказал:

— Вы, вероятно, имеете в виду, что подобный дар противоречил бы Божественному замыслу? — Повернувшись лицом к собору, он осенил себя крестным знамением и поднес руку к губам. — Разумеется, вы совершенно правы, и проявленная мною мечтательность доброму христианину не к лицу.

— Я не богослов и не пророк, добрейший синьор Монигетти, — возразила донна Мария. — Воля Господа мне неведома. Я имела в виду совсем не это.

— А что же?

— Видите ли, — медленно произнесла иностранка, подбирая слова, — неувядающая молодость предполагает вечную жизнь, то есть, в сущности, бессмертие. Но я не уверена, что бессмертный может быть счастлив среди смертных. Ведь он неизбежно переживет тех, кого любит. Ему придется наблюдать их старение, болезни, дряхление, подчас сопряженное со слабоумием и унизительными телесными слабостями, и — в конце концов — неизбежную кончину.

Монигетти кивнул:

— Я уже сожалею о том, что на мгновение поддался грезам о вечной юности. Это был весьма незрелый порыв.

Донна Мария оценила его способность признать свою неправоту.

— Впрочем, повторюсь, — поспешила она добавить, — я все равно не смогла бы отказаться от такого дара. — Как видите, я разделяю вашу незрелость.

Книготорговец покачал головой:

— Благодарю вас, синьора, за любезность, однако вы совершенно правы. Счастье невозможно в одиночку. Если бы я нашел источник вечной юности, я позаботился бы о том, чтобы из него испил всякий, кто мне дорог. И всякий, кого я уважаю.

— А все остальные? — спросила донна Мария. — Вы поделились бы только с избранными, но не со всем человечеством?

Вопрос застал Бернардо Монигетти врасплох. На лице его появился румянец, и он отвел глаза.

— Не знаю, — ответил книготорговец очень тихо.

Донна Мария продолжала пребывать в тональности этого разговора и после того, как рассталась с Монигетти.

Можно ли быть счастливым в одиночку? Ей представлялось, что для счастья необходимо желать его другим. Она не верила в достижимость всеобщего счастья, но предполагала, что без такого намерения, независимо от его осуществимости, быть по-настоящему, безусловно, безоговорочно счастливым невозможно.

Обходя преграждающее дорогу к порту палаццо Сан-Джорджо, в котором располагался знаменитый банк, донна Мария размышляла о том, кого она каждый день приходила искать у входа в собор. Этот человек когда-то полностью изменил ее жизнь. Открыл ей ее возможности, о которых она не могла и помыслить.

Порой донна Мария ловила себя на том, что воображает, будто сочиняет книгу, в которой описывает все, что с ними произошло. С чего бы она начала? О чем рассказала бы в первой главе? О своем детстве? Может быть, о том, как складывалась ее жизнь до встречи с ним?

Иногда ей казалось, что начать нужно с древности — может быть, со времен индийского похода Александра Великого или с периода римского императора Аврелиана.

Однако в этот раз перед мысленным взором донны Марии вдруг возник образ мальчика. Это был тот, кого она ждала, но не сейчас, а в то далекое время, когда ему было двенадцать лет и престарелый дед в обреченном мусульманском городе открыл ему тайну их семьи.

Донна Мария очень отчетливо представила себе отрока, жаждущего овладеть способностями, которые кажутся ему волшебным даром. Ему еще невдомек, что счастье в одиночку невозможно.

Донна Мария воображала минареты, зазубренные башни, лепящийся на зеленых холмах город и мальчика, который силится увидеть этот город как собственный сон. Вот он бродит по террасам парка, и рядом журчит, пенясь каскадами, вода фонтанов. Она бежит по узким каналам и заполняет водоемы.

Нет, мальчику пока не удается увидеть привычный, знакомый с рождения ландшафт как сновидение. Он слишком привык воспринимать всю эту декорацию вокруг себя незыблемой явью, миром навсегда установленных объектов. Взор мальчика поднимается, минуя купы цитрусовых рощ и темные заостренные силуэты кипарисов, и ему предстают сверкающие на фоне яркого неба, покрытые вечными снегами вершины далеких гор.