Palistrovo time

Other stories, starting like a tragedy, last as a comedy, end like a farce. The reverse happens significantly less often.

P.A. Dalberg

It was November, or maybe March. Birds flew from south to north, from west to east, back and forth and how it hit. After the untimely death of the Generalissimo, nothing passed, but how it all changed.

Winter that year turned out to be, as the common people used to say, orphan. Frosts now and then were replaced by thaws, the thaws were characterized by long - indecently long for the imperial capital - icicles. Along the streets of Emsk, sinking onuccals, sheepskin, carbolka and sauerkraut with dill and carawayess, dripped drops and stitched bloody circles. Loose cucumbers crunched.

At the beginning of the ninth in the evening, Lavrenty Beria, the General General of Philosophical Forces, the veteran of the Order of Watchmakers and the Cardinal Keeper of the present, soared, twisted, at the steps of the spiral intra-blower ladder of the Spassky Tower. Twisting to the end, pushed the entrance, armor with a dressed door, which led into a casemate with an hourly mechanism. Having entered, he almost suffocated from the sugary amber of special hourly oil, worked out on the Volga oil and the Volga oil and appearing in this moment sickeningly congestive.

Time did not please his keeper with aromas. The associates of the order did not please him, all these Malenkovs, Voroshilovs and the Shepilovs, slander and reptiles, completely unbelted after Joseph - left us - left us. I imagined what they should not have for themselves, but what should I could not imagine, even more closely, they began to poison him, Lavrentia, accusing either the non -payment of Masonic membership dues, then of monitoring official duties, then ... not having the opportunity to reason in the time of the elaborate temporary workers, Lavrentiy could not invent anything more adhering the stinging moment. yourself in the maintenance of a chronos. For the patience of the keeper has come a chronic limit.

Having cut off a rawhide belt from the clock mechanism, because in advance-for the required case-the rope, of course, was slammed,-General General made a loop from it and put on his neck at one end.

At twenty -forty -two, squeezing into the keyhole, he entered the dial. Having established himself on the “VIII” number, he threw a belt with a free end on the arrows that had descended at that moment - hourly and minute - and learned by which the knot of the tie had pulled before, dragged on. After that, thinking about the forgotten inappropriately somewhere on the Pince-Ner road and surprised that secretly-under the way-UNDERSTANDING-blames for this annoying, adopted on the threshold of non-existence, oversight, in accordance with the PALYSANDAR, PALYSANDAR, dare! ” -He stepped into him, instinctively, childishly with his hands.

The harsh grie - the clouds of the soothed - preoccupied - alarmed - outraged by the meager ration of the Kremlin wash of the Voronya - was a response to him.

Why did you leave us, Genacval ...

***

Who read - I already understood everything.

Who did not understand anything - read on.

Beria’s last call was addressed to his grandson's nephew - Palceander Dalberg, nee Dalbergi, who was highly hopes for the Megrelian youth with the Siberian roots from among the so -called Kremlin orphans - the main character - the hero - the possible Alter Ego , the writer Sasha Sokolov from the composition of his Palisandria, most of his fans. erroneously - not justified enough - perceived only as a novel.

These days, exactly thirty years have been performed since the publication of the Palisandria, and this round date has moved me to tell those who are interested in, about the circumstances of the appearance of this book and why it is absolutely unique in the history of Russian literature. Equal and unprecedented.

***

Let's start, as usual, Ab Ovo .

Having written his first novel in the early 1970s-“School for Fools”, Sokolov perfectly understood that not only the plot of this essay, that is, the content, but first of all, the vocabulary, composition, style used by him-that is, form-categorically do not correspond to what was considered acceptable for publication in the Soviet Union, and did not make the slightest effort. Once in October 1975 in the West, he quickly found the publisher for his work. It was now the legendary American publishing house Ardis , created in 1971 in the town of Ann-Arbor, in the state of Michigan, a married couple of American Slavic philologists-Karl and Helland Proffer. From the very beginning, the Publishing House of Profferov specialized in the release of that Russian -speaking literature, which either was unjustly hushed up in the homeland of its authors, that is, in the Soviet Union, or could be of interest to Americans studying the Russian language and Russian elegant literature. A special place in the publishing portfolio of Ardis ' and occupied the works of Vladimir Nabokov, which the professional began to reprint with a great success, making a substantial name on Nabokov’s name to their publishing enterprise. Accordingly, they in every possible way listened to the opinion of the author of “Lolita” and “ADA”, and if Mr. Nabokov from Switzerland far from Michigan recommended that they pay attention to this or that text, they always listened to his advice. When the manuscript of Sasha Sokolov, who had not previously newly consumed from the USSR to Austria, who had not been led from the USSR, was appeared in Ardis ' E, the professional profits crossed it to familiarize Nabokov, and he gave her a very flattering characteristic, calling it “charming, tragic and touching” and allowing the use of his review during the advertising promotion of the book.

With such a “ticket to life”, the writer's career of Sokolov (in September 1976 he moved from Europe to the USA) started in the west as a rocket from the American cosmodrome at Cape Kanveral. In Russian, the “School for Fools” was published in 1976, in English-translated by publisher Karl Profer himself in the next, 1977. Then the publications followed in the transfers to German, Swedish, Dutch, Italian, Polish and Serbian. They began to talk and write about Sokolov in the West as the brightest representative of “New Russian Prose”, completely free from Soviet ideological cliches and inherent in the Russian writers of obsessive moralizing and putting a form above the content.

Inspired by success, Sokolov published a second book in 1980 - the experimental novel “Between the Dog and the Wolf”, but her fate has developed in a rather unsuccessful way: few managed to understand the book, all the more appreciated. The book was not translated into a single foreign language due to the impossibility of this based on the characteristics of the text.

And after the success of his first novel and failure of the second novel by the second, Sasha Sokolov began to compose a third novel - according to the author’s plan, even more innovative than the previous one, but this time not so much in form as in content.

***

Sasha Sokolov got in America not only the publisher, but also his personal biographer. He was an American Slavist-nabokovist, professor of South California University at Santa Barbara Donald Barton Johnson. Mr. Johnson, Russian educated reader, is a sign primarily as the author of Worlds in Regression: Some Novels of Vladimir Nabokov (Ann Arbor: Ardis, 1985) [1] .

Being a recognized specialist in Nabokov, Professor Johnson, apparently, took the young Russian writer, by the will of the fate of those who appeared on other shores, as the successor and the developer of the “Nabokovskaya line” in the Russian elegant literature. From the very beginning of Sokolov’s stay in the United States, Johnson paid close attention to him and for a long time took active participation in his writer's fate - for example, he was the author of the preface to the first English edition of Roman Sokolov “School for Fools”; And to the second too [2] .

In 1987, Professor Johnson compiled and published the first English summary biography of Sasha Sokolov [3] . In it, the biographer spoke in sufficient detail about all three of Sokolov’s written and published books, and the last at that time, the third, “Palcery” - in the composition of Mr. Johnson, the places were reserved for almost more than both preceded together, taken together.

According to Professor Johnson, the main incentive for the writing of Palcery was the desire for Sokolov to make a sort of “anti-Lolita”, “Lolita”, on the contrary, that is, something directly opposite to Nabokov’s novel, replacing Nabokov’s nympholence by Sokolovsky gerontophilia. At the same time, according to Mr. Johnson, Sokolov dreamed of creating a new erotic vocabulary, and how he put a super -task in front of himself - to write a novel that would end a novel as a genre [4] :

“Its key should be a parody, a parody of numerous pseudo -literate genres that flooded the mass market: a political thriller, an adventure novel, a pornographic novel and more. Sokolov’s abundance of memoir and documentary prose, filled with self -perfect meaningfulness and mania of greatness, an abundance that replaced the works of truly creative creative fantasy of the artist ”was especially irritated in emigrant literature. [5] .

Well, many writers dreamed about ending with a novel as a genre, and the palm of the championship in this intention does not belong to Sokolov. However, the problem of creating new vocabulary - it is not necessarily erotic - seems to be no less complicated than the destruction of the novel as a genre, and much more responsible. Since no one has yet been able to cope with the super -task.

Sasha Sokolov himself about how the plan of Palinderia arose and how the whole story began in general, now recalls about the same as his American biographer wrote a quarter of a century ago:

“Arriving to the West, he got acquainted with fashionable book products. Detectives, espionage and pseudo -historical novels, erotica, memoirs of fugitive specialists, memoirs of Svetlana (Alliluyeva. - P.M. ), denunciation of Solzhenitsyn, and considerations of Kremlinologists were quoted. The level of reader tastes was caused by a sense of healthy sarcasm, which became a fuel-lubricious material for new daring. “Palinderia” is a parody of the works of all the mentioned genres. What many still have not understood " [6] .

About the same and Sokolov biographer - Donald Barton Johnson:

““ Palinderia ”is the interpretation of Sokolov of the subjective nature of history. The parody, bizarre language of his strange, eccentric hero, a kind of peculiar linguistic baroque, developed under the influence of deliberately archaic jargon of university friends (during the training of Sokolov at Moscow State University. - P.M. ), imitating the old Russian aristocracy. <...> And the main characters act here as some stylistic symbols " [7] .

Indeed, the characters inhabiting “Palinderia” - all these Brikabrakovs, Kerbabaevs, Orestes, again, Modestovichi, de Sidoroffa and other small demons, and first of all, the main character - Palierander Aleksandrovich Dalberg - expresses in such a strange for the modern ear, so praised by the Russian language, which is inherent in the Pushkin’s pusha, which Sometimes you just wonder - how they manage to understand not only themselves, but also each other.

According to Professor Johnson, starting work, the writer Sokolov “never conceived specific heroes, as it does not develop a plot outline of the novel in advance; For him, the collisions that his heroes fall in the very often turn out to be unexpected. This is partly why, as well as from superstition, Sasha never says that he writes at the moment, nor about his creative plans. " [8] .

The rule is commendable, to say. For many writers, once voiced creative plans have a strange feature to never be realized - and this feature is the more strange, the more widely the creative plans are declared. Not otherwise, colleagues in Peru and the keyboard shit - that is, they "form".

***

But still - where does the antihero come from?

The main character of Palinderia is the granddaughter of Lavrenty Beria and the grandson of Grigory Rasputin, who modestly calls himself an “ordinary keyword in the hardships of erotic races” - where did he come from? Was there a real prototype? Did the author meet on the path of life - before or, perhaps, after writing?

Sasha Sokolov:

“This is the same image that the Bolsheviks, that is, socialist realists have been repeated for so long. He is collective. The author was entered into the house on the embankment - both in a narrow and figuratively, was friends with young people from privileged families. Some of those majors were the beams of a large hand, the manners had bright, extravagant, in impulses, in whims, in their passions were indefatigable, unpredictable, which they bribed. The luxury of communication with them cannot be overestimated, no matter how you try. Without this experience, Palceander B was not becoming. ”

The image, therefore, is collective. I have no real prototype. We will believe the author for the word ... bye.

***

From the moment of the writer of the design of the new book to the start of its implementation, it always takes some time. Most often, it is filled with classes of very mundane - searching for money to maintain pants during the upcoming work.

In civilized countries, this problem is solved with the help of an extensive grant system provided by non-profit writers working “for pure art”, all kinds of socio-gateless and educational organizations. In order for a particular contender for the creation of a masterpiece to count on financing his project, he needs nothing-to competently draw up a request and add to it any fragment of the text (if any) or at least some intelligible synopsis (if the work did not begin). This is what everyone who does not seek to sit at the computer after washing plates in a nearby pizzeria or create a fellow during the free of collection of oranges on California plantations.

This was what Sasha Sokolov did in 1980. He asked for granting a grant to the Canadian Council for elegant arts, and he satisfied his petition-despite the fact that the writer refused to submit even a part of the manuscript, limiting himself to a super-strip of annotation: “Philosophical and futurological romance with elements of a political pamphlet. The action takes place at the beginning of the 21st century in Europe, in Russia, Canada and the USA " [9] .

And Sokolov began work.

***

In the manuscript of Palinderia, the manuscript was completed in February 1983, but Sokolov continued to finalize it for more than six months until he sent it to his publishers in December-to Ardis [10] .

Things at the Publishing House of Proforov at that time were far from the best way. This was due to the sad circumstance that Karl was seriously ill for more than a year, and how much he had left, no one knew, including the attending doctors. As a result, Ellanda was completely absorbed in the cares associated with her husband's disease; All publishing affairs were postponed later, so that the terms of the possible publication of the new Roman Sokolov were originally very vague. In addition, there were some obstacles of a purely subjective nature.

Having familiarized himself with the manuscript sent, the profferors were not that they were frankly shocked by its content, but they experienced some puzzle - so that they read, did not fit with the former, for years, which had formed in their minds by the writer's image of Sokolov. There were also incoming circumstances from Real Politic . Sasha Sokolov:

“Profors tried not to spoil the relationship with the Soviets too much. It was important for my publishers at least once a year to visit the Soviet Union, to maintain ties with writers. Business, you know ... Sometimes a visa was not issued for bad behavior. And suddenly - “Palcery”! From me - sincere, in their opinion, the lyrics - did not expect this. Sokolov hit politics! It’s not good! .. They mixed up. They began to think about what to do. The rhythm of publications slowed down. ”

Despite the incident, the easy confusion of the publishers, there were no contradictions at the personal level between them and the author. However, the path of Palinderia from the stage of reprinting the manuscript on Pishmashka to the removal of the circulation from the printing house amounted to almost fifteen months - according to the publishing standards of the free world, the term is not just large, but huge. Usually the manuscript adopted for publication makes it in two to three, a maximum of four months. So much is required to make a set, flash the layout, let it through the proof and send it to the printing house. Having hit the west, Soviet emigrant writers, familiar to the communist publishing traagomotine, at first, at first invariably experienced strong stress from this reality, which was only as replenished as their bibliography was replenished with new and new names of books issued there.

Как бы то ни было, пока «Палисандрия» отлеживалась в издательском сейфе, ее автор продолжал стилистическую правку текста, шлифуя его, как ювелир любимое драгоценное изделие, и доводя до совершенства там, где, казалось бы, оно уже и так достигнуто. Но Соколов был уверен в том, что пределов совершенству не существует, и, будучи по природе своей убежденным перфекционистом, ставил перед собой задачу сделать работу не просто хорошо, но — лучшим из всех возможных образом.

***

В общей сложности Соколов работал над манускриптом более четырех лет — с 1980-го по 1984 год — сначала в Калифорнии, в Пасифик-Гроув, затем в более умеренном, европейском на вид и глубоко провинциальном по своей сути Вермонте. Работа протекала «вдали от шума городского», на природе — благодать, да и только.

Ныне, вспоминая те стародавние времена, Соколов говорит:

«В те годы автору сопутствовала Фортуна. Все складывалось как нельзя замечательнее. Даже деньги водились. Бывает же… А какие знакомства! Что ни друган, то — гений…»

Да уж, не без того. Друганы у нового «вермонтского отшельника», в отличие от «отшельника старого», не чуравшегося проводить время в компании симпатичных ему людей не только за письменным столом, в те времена водились и в самом деле выдающиеся — например, Василий Аксенов.

В вышедшем в 1987 году своем третьем написанном в Америке романе «В поисках грустного бэби» Аксенов вспоминал о том, как летом 1984-го они с женой Майей проводили время в обществе Соколова и его тогдашней американской подруги Карин Лэндалл, и описывал их провинциальную американскую жизнь:

«Карин работает во французском ресторанчике. Саша в основном пишет, иной раз колет дрова, прокладывает лыжню, словом, почти как граф Толстой. За сущие пустяки они снимают две комнаты в мансарде дома, стоящего на отшибе в густом сосновом лесу. Хозяева дома представляют собой что-то вроде коммуны стареющих американских хиппи шестидесятых годов» [11] .

Тогда же, летом 1984-го, Аксенову довелось стать свидетелем и первого появления на людях «кремлевского сироты» — Палисандра Дальберга:

«Однажды вечером мы отправились через перевал Роксбери-Гэп в гости к профессорам Володе и Лиде Фрумкиным. Там собралась интеллигенция на литературные чтения. В программе вечера — Саша Соколов с отрывками из нового романа “Палисандрия”. Автор основательно волновался: кажется, первое чтение на публике, представление пятисотстраничного романа, которому и отданы были вермонтские годы.

<…> Отрывок представлял из себя кусок метафорической прозы, полной языковой игры.

Поразило многих, насколько глубоко внутри русской культуры и языка находится этот человек, который иной раз месяцами не видит ни одного русского, у которого и жена американка, который и сам уже больше говорит по-английски. “Я совершенно не боюсь отрыва от языковой стихии, — говорит Саша Соколов. — Мой русский никогда от меня не уйдет”» [12] .

Приведя это высказывание Соколова, Аксенов, тогда уже подумывавший, не попробовать ли ему перейти в своих писаниях на язык аборигенов страны вынужденного пребывания (что он с определенным успехом и осуществил несколькими годами позднее, написав по-английски роман «The Yolk of the Egg» — «Желток яйца»), — тем самым констатировал, что окружающие условия чужеродной языковой среды не властны над писателем русского языка и не могут изменить его мировоззрение и способ самовыражения, если сам он того не захочет.

К своему старшему по возрасту коллеге, в отличие от иных бывших советских официальных литераторов, Соколов всегда относился с большой симпатией. Аксенов мельком упомянут им в «Палисандрии» — под собственным именем, во вполне благожелательном, хотя и слегка ироничном, контексте он назван «порядочным иллюзионистом пера» [13] . И это скорее не комплимент, но констатация реальности.

***

В том же 1984 году, в преддверии издания «Палисандрии» в виде книги, небольшие фрагменты из романа были опубликованы в двух ведущих журналах русского зарубежья — парижском «Континенте» и нью-йоркском «Время и мы» [14] .

Ознакомившись с их содержанием, умеющая читать эмигрантская общественность не на шутку возбудилась. Но если у редактора-издателя «Времени» Виктора Перельмана была репутация волюнтариста и субъективиста, к совести которого взывать совершенно бессмысленно — всем читателям (и особенно писателям) было известно, что в своем журнале Перельман публикует только то, что он хочет, ни от кого при отборе материалов не зависит и никому не подчиняется, — то на главного редактора «Континента» Владимира Максимова ревнители «моральных норм» обрушились с попреками, что он-де предоставляет страницы своего уважаемого в эмиграции журнала черт знает кому — какому-то графоману и едва ли не порнографу Соколову. Максимов, отличавшийся носорожьим упрямством всегда, когда его, как ему казалось, пытались к чему-то склонить или принудить, обозлился. А обозлившись, взял себе за правило всякий раз, когда его принимались доставать очередные отвергнутые «Континентом» графоманы — что он-де одних публикует, а других заворачивает, — пресекать подобные наезды репликой: «Мы печатаем всех, кто этого достоин. Я же вот напечатал, к примеру, Соколова…»

По-видимому, эта оригинальная аттестация стала известна Соколову прежде, чем в гранках «Палисандрии» им была поставлена последняя точка, и у главреда «Континента» вскоре появилась возможность, раскрыв книгу, прочитать на одной из ее страниц следующее:

«Прилег полистать новомодного романиста Максимова, выступающего с острой критикой строя, но вчитаться не довелось: мухи, мухи — окошки-то все нараспах, беда, а закрыть — задохнешься» [15] .

После чего Владимиру Емельяновичу ничего не оставалось, как только отбросить с омерзением книгу и, воздев руки к потолку, возопить хорошо знакомым его подчиненным дурным голосом: «Ну вот за что? За что они меня так ненавидят?! Ведь я ж им, падлам, ничего хорошего не сделал!!!» Своих многочисленных и политических, и эстетических противников Максимов имел обыкновение именовать коротко и без перехода на личности — «они». Он полагал, что они сами должны понимать — кого из них он имеет в виду всякий раз, когда они его незаслуженно, как ему представлялось, обижают.

***

Пока Саша Соколов писал свой третий роман, на его родине происходили события, вызывавшие пристальное внимание окружающего Советский Союз цивилизованного мира.

Девятого ноября 1982 года заснул, чтобы десятого не проснуться, престарелый маразматик Леонид Брежнев. Сменивший его на троне правителя советской империи бывший начальник тайной полиции Юрий Андропов процарствовал всего пятнадцать месяцев, причем пять последних провел на больничной койке, заживо разлагаясь от общей интоксикации.

Все эти события имели к роману Соколова самое непосредственное отношение, поскольку Юрий Андропов был одним из его персонажей. Выведенный под подлинными фамилией и именем — но с отчеством не Владимирович, а Гладимирович (Глодающий мир?), — Андропов играл в истории фантастической жизни Палисандра Дальберга весьма важную роль. Поскольку интрига романа во многом строилась на взаимоотношениях двух этих персонажей — выдуманного Соколовым полностью Палисандра и выдуманного частично — как художественный образ — Андропова, его исчезновение из реальной действительности могло «неожиданным образом разрушить стройную логику повествования и сделать сомнительной ожидаемую актуальность книги» [16] .

Поэтому не просто так, как утверждает биограф Соколова профессор Джонсон, тот в процессе работы над романом провозглашал в компаниях своих приятелей тосты за здоровье Андропова — чем, разумеется, эпатировал антикоммунистически настроенных советских эмигрантов, не понимавших истинной подоплеки такого вызывающего его поведения [17] .

Как бы то ни было, провозглашаемые Соколовым здравицы Андропову не помогли: в феврале 1984 года прототип помер. Однако не только Андропов, но и его преемник Константин Черненко — последний из череды кремлевских геронтократов эпохи «гонок на лафетах» — сыграл в ящик в марте 1985-го, за несколько дней до того, как «Палисандрия» вышла из типографии.

***

Двадцать четвертого сентября 1984 года из Анн-Арбора пришла скорбная весть о кончине Карла Проффера, которому за три недели до смерти исполнилось сорок шесть лет.

Заслуги этого американца перед российской литературой XX века поистине неоценимы. Он и его жена Эллендея, обладавшие мизерными финансовыми возможностями, но огромным персональным духовным и энергетическим потенциалом, в течение двух десятилетий, предшествовавших краху и гибели Советского Союза, совершили подвиг, имя которому — спасение чужой им по всем статьям словесности от целенаправленного ее уничтожения теми, для кого она вроде бы должна была быть своей.

Память Карла Проффера почтили проникновенными некрологами ведущие писатели-эмигранты. Был в их числе и Саша Соколов, который «никогда не забывал, какие невероятные усилия прилагали Профферы, чтобы проложить его книгам дорогу к читателям» [18] . Соколов отдал дань памяти своему издателю в надгробном слове «Альфа Ардиса», которое он прочитал на организованной в те дни в Нью-Йорке поминальной службе по Карлу [19] .

***

Наконец «Палисандрия» вышла. Произошло это в последних числах марта 1985 года. Через несколько дней, в апреле, в Университете Южной Калифорнии состоялась конференция «Русские писатели в изгнании». Принявший в ней участие Соколов оказался в центре внимания; там же ученой публике была презентована только что вышедшая его третья книга.

Соколов произнес на конференции доклад, озаглавленный по-французски — « Palissandre — c'est moi ?» («Палисандр — это я?»), который профессор Джонсон понял как «изящное толкование его отвращения к сюжету как таковому и весьма остроумное построение на тему общности литературного героя и его автора» [20] . О том, как поняли выступление Соколова иные участники конференции, можно строить предположения, но сам этот текст многие поклонники «Палисандрии» воспринимают как очевидное авторское послесловие к роману — дабы проставить, как говорится в подобных случаях, точки над «ё» на предмет возможного полного или хотя бы частичного отождествления личности героя с личностью автора [21] .

С этого момента «Палисандрия» зажила своей собственной, от автора уже никоим образом не зависящей, жизнью. Палисандр Дальберг вырвался на свободу из тесных для его могучего телосложения рамок книжных страниц — и бурный поток из опрокинутого им во время этого бегства плескалища заполнил извилины серого вещества в черепных коробках тех, кто имел неосторожность прикоснуться к истории его фантастической жизни без достаточной к тому подготовки.

***

Как водится, после выхода привлекающей внимание книги в периодике русского зарубежья появилось несколько рецензий — местами забавных, местами невнятных, а то и парадоксальных, по-видимому, пародирующих обозреваемое в них сочинение [22] . Но, в общем, реакция на «Палисандрию» оказалась далеко не столь бурной, как рассчитывал ее автор:

«Реакция русской прессы была вялой, что не огорчило, а удивило. Конкретных отзывов не помню, но создалось впечатление, что все на роман обиделись — и демократы, и монархисты, и либералы. А вот в рядах славистов сделалось оживление, начали приглашать в свои высокие универы на предмет выступления».

Ну, это-то естественно: в мире чистогана любое культурное событие только тогда признается событием, когда оно напрямую сопряжено с возможностью хотя бы слегка на нем нагреться — в прямом смысле этого понятия. Примерно то же происходило вокруг Соколова и в конце 1970-х, после выхода в английском переводе его первой книги, хотя и не вполне для него успешно:

«Когда в 1977-м засияла звезда “Школы” в переводе Карла (Проффера. — П.М. ), две голливудские фирмы решительно заинтересовались правами на экранизацию. Именно в тот момент в New York Times Books Review , в сем влиятельнейшем еженедельнике, возникла не то чтобы негативная, но — пренебрежительная рецензия. Инцидент был исперчен, и никто — ни Голливуд, ни большие издательства — “Школой” более не интересовался».

Как бы то ни было, русское издание «Палисандрии» никаких кардинальных перемен в жизнь ее автора не привнесло. Да и каких он мог ожидать перемен? Надеяться на улучшение материально-финансового состояния, имея дело с таким издательством, как Ardis , не просто самонадеянно — нелепо. Саша Соколов:

«Коммерческий успех и Ardis — вещи были несовместные. Профферы считали раскрутку авторов ниже своего достоинства, их главные доходы поступали не с базара».

Who would doubt.

***

В то время, пока тянулась история с ожиданием выхода русского издания «Палисандрии», Соколов начал предпринимать усилия по привлечению внимания американских издателей к своему новому сочинению. Для этого значительные его фрагменты были переведены на английский, снабжены необходимыми для их понимания аборигенами комментариями и посредством стандартной веерной рассылки разосланы по наиболее известным американским — в первую очередь нью-йоркским — издательствам. Однако попытки эти успеха не имели. Был подписан всего один контракт на перевод — и то не на английский, а на немецкий язык [23] . Который, однако, так никогда и не был выполнен.

С этим переводом приключилась довольно занятная история. Случилось так, что взявшийся переводить «Палисандрию» на немецкий знаменитый западногерманский славист Вольфганг Казак в разгар работы отказался от ее завершения — и вот по какой причине:

«Ко мне в Вермонт явился профессор Вольфганг Казак и сообщил, что больше не будет переводить “Палисандрию” и расторгнет договор с издательством (которое, кстати, уже выдало мне аванс) — а издательство престижнейшее, интеллигентное, звучит гордо: “Сюркамп”. “Что — много эротики?” — молвил я. “Да при чем тут, — воскликнул Вольфганг, — эротика! Ужас в том, что у вас в общественном туалете исполняют Бетховена!! Экое варварство!..”»

До глубины души возмутивший маститого профессора Казака, прошедшего через Восточный фронт, советский плен и побывавшего на архипелаге ГУЛАГ, эпизод соколовского романа — это, разумеется, имеющееся в романе виртуозное стихотворение, сочиненное штафиркой-следователем, который общается с находящимся под арестом Палисандром по служебной надобности — как с основным подозреваемым по делу о покушении на Брежнева:

На некотором вокзале
Спросил: «Где два нуля?»
Мне молча указали
На дверь из хрусталя.

Войдя туда, я ахнул,
Поверьте, неспроста:
Там «Лунную сонату»
Квартет играл с листа.

Росли там розы в вазах,
В вазонах розан рос,
Сиденья ж унитазов
Покрыл гагачий ворс…

Well and so on.

«Экий неисправимый эстет!» — подумал писатель Соколов по адресу пузырящегося негодованием переводчика Казака, не проявлявшего, однако, признаков кручины касательно возможного принудительного отторжения ранее полученного тем аванса.

***

Однако рано или поздно всякому того достойному писателю улыбается удача.

«Палисандрией» заинтересовались в нью-йоркском издательстве «Гроув Пресс», созданном живой легендой американского издательского мира — Барни Россетом, человеком, в далеком 1962 году, после знаменитого «Чикагского процесса издателей» — «За право читать что вздумается и писать что хочется», связанного с борьбой против запрета на книги Генри Миллера, — свалившим американскую цензуру. В 1986 году «Гроув Пресс» заключило с Соколовым договор на перевод и публикацию «Палисандрии» на английском языке. Перевод был осуществлен Майклом Генри Хаймом, о профессионализме которого Соколов отзывается с изрядным уважением, хотя и утверждает, что с результатами его работы знаком неважно:

«Хайм — голова. Переводит с языков числом невероятным, в работе несколько книг параллельно. Поэтому у него на “Палисандрию” ушли годы. Перевод его практически не читал. Адекватные переводы требуют специалистов тонкой душевной организации».

***

От подписания контракта до выхода книги прошло примерно три года. Это было связано не только с загруженностью работой мистера Хайма, но также и с тем обстоятельством, что как раз тогда в издательстве «Гроув Пресс» случился серьезнейший конфликт, связанный со сменой его владельца. Контроль за творческим процессом перешел к новым людям, довольно слабо разбирающимся в литературе, а возникшие из-за этого сложности не могли не отразиться на всем процессе функционирования бизнеса. Однако со временем все как-то устаканилось, и в сентябре 1989 года «Палисандрия» вышла в английском переводе. При этом она сменила имя и стала называться «Астрофобия» [24] .

Идея смены названия принадлежала Саше Соколову, резонно полагавшему, что начертанное на обложке латиницей слово «Palisandria» скажет даже образованному американскому читателю не больше, чем в свое время могло сказать просвещенному читателю советскому буквально переведенное на русский название сэлинджеровского романа «Catcher in the Rye» .

На вышедшую книгу последовала реакция в прессе. И снова она оказалась совсем не такой, как надеялся автор:

«С “Астрофобией”, в отличие от “Школы”, получилось еще смешнее. В том же еженедельнике New York Times Books Review подсуетились напечатать не одну, а две подряд нехорошие рецензии. Дело неслыханное: две — в одном и том же супериздании! Чтобы убить книгу, всегда хватает одной, а тут решили не рисковать и уконтрапупить конкретно. Вторая была контрольной — чтоб наверняка. Кто был заказчик — понятно, но доказательств не имею».

А для чего здесь доказательства? Доказательства здесь вовсе и не для чего. Поскольку весь русский эмигрантский, да и не только эмигрантский, литературный мир прекрасно знал, чьих рук это работа. Назовем же это громкое имя: Иосиф Александрович Бродский, пятый в истории писавший по-русски лауреат Нобелевской премии по литературе (1987 год).

Человек этот отличался одной поистине удивительной особенностью: одной рукой щедро оказывая всяческую помощь и содействие в решении самых разных, в том числе (и прежде всего) материальных, проблем тем из числа своих коллег, которые были ему чем-то симпатичны, другой — не менее целеустремленно препятствовал тем, кто был ему отчего-то несимпатичен. Ныне хорошо известен его конфликт с Аксеновым в связи с отрицательным отзывом Бродского, затруднившим допуск на американский издательский рынок романа «Ожог». То же самое произошло и в отношении поэта Бродского к прозаику Соколову — причем произошло по причине какого-то совершенно иррационального, глубоко мистического свойства, как иной раз случается в отношениях между двумя яркими людьми, не понравившимися один другому, что называется, с первого же взгляда.

Саша Соколов, впрочем, подозревает, что сумел открыть подлинную причину такого к себе пристрастного внимания нобелевского лауреата:

«В разговоре с одной британской слависткой Иосиф заявил, что считает мое творчество посредственным. А что касается конкретно “Палисандрии” — изрек: “Нельзя же так выставляться!” Это высказывание наводит на мысль, что он книгу просто не читал. Профферы, полагавшие Бродского как бы членом своей семьи, как-то открыли мне семейную тайну: Иосиф, оказывается, за всю жизнь не прочитал до конца ни одного романа. Я как-то даже не удивился: ведь чтение чужой прозы может отнять у поэта столько времени, что писать собственные стихи станет недосуг…»

***

По странному — Соколов наверняка бы сказал: по мистическому — совпадению, выход «Палисандрии» в США совпал с началом на родине ее автора крупнейших социально-политических перемен, в недалеком будущем приведших к концу 73-летнего коммунистического правления, а также дезинтеграции и гибели советской империи.

В России «Палисандрия» объявилась легально в 1989 году — одновременно со своим автором. Летом того года Саша Соколов впервые после отъезда в эмиграцию посетил Москву как турист, а в сентябре его книги были представлены на проводившейся в советской столице Московской международной книжной ярмарке. Причем поначалу не обошлось без скандала — хотя и не особо большого, но заметного. Устроители выставки попытались убедить Эллендею Проффер не выставлять «Палисандрию» на стенде Ardis 'а — дескать, «наш читатель может это неправильно понять». Однако, столкнувшись хотя и с мягким, но решительным отпором, апеллирующим к провозглашенной Михаилом Горбачевым политике на открытость советского общества цивилизованному миру, коммунистические начальники махнули рукой — делайте что хотите, все равно нам скоро конец… Насчет последнего они были совершенно правы: их конец был уже близок.

Вскоре сочинения Соколова стали издаваться в СССР многотысячными тиражами. Сначала были переизданы «Школа» и «Собака-волк», затем настала очередь и «Палисандрии». В предраспадном 1991 году она публиковалась — из номера в номер — в журнале «Октябрь», а в следующем году последовало и первое издание романа в виде книги. Выпустило ее громко заявившее о себе в те смутные времена эпохи первоначального накопления капитала московское издательство «Глагол», возглавлявшееся С.А. Надеевым и А.Н. Шаталовым. Эти прогрессивные бизнесмены от литературы забабахали «Палисандрию» — в мягкой, из паршивой бумаги изготовленной обложке, с ныне широко известной фотографией автора в пальто и широкополой шляпе — стартовым 25-тысячным тиражом. Как следствие, продавалась книга лет пять, если не шесть, но под конец XX века все же продалась. Ныне это первое российское издание пребывает в статусе библиографической редкости, являясь одновременно и ярким символом той эпохи, когда в России можно было издавать не только абсолютно все что угодно, но и как угодно.

В течение последующих двух десятков лет «Палисандрия» переиздавалась в России еще четырежды — все четыре раза в Санкт-Петербурге: дважды — в 1999 и 2004 годах — издательством «Симпозиум» и дважды же — в 2007-м и 2011-м — издательством «Азбука». Последнее из этих переизданий — под одной обложкой с обоими предшествующими романами Соколова — считается в среде его поклонников на сегодняшний день лучшим из всех существующих.

Пару лет назад очередное переиздание сочинений Соколова начало московское издательство «ОГИ». (В 2011 году оно выпустило его книгу «Триптих», ставшую для писателя событием после длительного периода молчания.) В 2013 году «ОГИ» выпустило «Школу для дураков», в 2014-м — «Между собакой и волком». В нынешнем, 2015-м, должна последовать и «Палисандрия». От прежних российских изданий огишное отличается прежде всего тем, что является изданием, во-первых, максимально эстетским по дизайну, а во-вторых, снабженным иллюстрациями, чего предыдущие соколовские издатели не делали.

***

Ну и, наконец, самый главный вопрос.

О чем эта книга? Именно так: не про что , а — о чем ?

Пересказывать сюжет «Палисандрии» для того, чтобы вызвать у человека, эту книгу не читавшего, к ней интерес, — дело настолько же бессмысленное, насколько и бесполезное. Мне доводилось встречать множество ее поклонников, на полном серьезе утверждавших, что «Палисандрию» можно читать вообще с любого места — раскрыв наугад на какой угодно странице, — не особо следя за извивами ее фантастического сюжета, но только наслаждаясь бесподобной лингвистической игрой, прихотливым построением синтаксиса и особенно пунктуации; попутно же выхватывая глазом то там, то сям разбросанные жемчужинки изящной словесности и афоризмы, перед которыми наверняка бы снял шляпу сам пан Станислав Ежи Лец. Например, такие: «Человек, взятый под стражу, подобен тексту, взятому в скобки: он отчуждается». По-моему, это гениально. Хотя, конечно, аксиомой и не является, поскольку скобки, как известно, бывают разные, и похожие на кандалы круглые — это одно, смахивающие на колодки квадратные — совсем другое; что же касается скобок угловых, конъектурных, призванных раскрывать то, что автору было угодно лишь только обозначить неким одному ему известным полунамеком, то оные у всякого профессионального издательского работника и вовсе вызывают одни только ассоциации — с допросом с пристрастием…

So. О чем же эта книга?

По-моему, она — о Времени.

Время — одна из наиболее странных и загадочных окружающих человека субстанций. Никто толком не знает — что это, как оно устроено и как работает.

Захватившие власть в России большевики отменили Бога, приказали писать слово «чорт» через «ё» и велели своим подданным считать, что Время, во-первых, линейно, во-вторых — непрерывно, в-третьих — необратимо. Поколения советских людей именно так и считали, не особенно вдумываясь в смысл механически воспроизводившейся ахинеи. Но вот большевики кончились, и на несколько лет в России настали благословенные, никогда прежде не существовавшие времена. Когда нормальным ее гражданам показалось, что страна наконец вступила на путь цивилизованного развития и, заняв место в очереди на построение развитого гражданского общества и демократической системы государственного устройства, вскоре, подучившись у старших — Соединенных Штатов Америки и Великобритании с Германией, — сдаст выпускные экзамены и начнет двигаться дальше сама. Без посторонней гуманитарной и прочей помощи. И что процесс этот будет поступательным и непрерывным.

Ничего подобного не случилось. Случилось так, что спустя короткое время на место большевиков пришли воры и убийцы — свободные от идеологических догм, но исповедующие те же самые, что и предшественники, принципы: «Было ваше — стало наше» и «Сдохни ты сегодня, а я завтра. Но — завтра…» И тут же как-то само собой выяснилось, что Время, во-первых, нелинейно, во-вторых — прерывисто, а в-третьих — более чем обратимо…

И кто скажет, что это не так, — пусть первым пойдет на чашку чая в гости к депутату Луговому.

***

В завершение — несколько слов о персонажах и прототипах.

В мае 1986 года, находясь в Вашингтоне, Саша Соколов дал большое интервью американскому слависту, профессору Мэрилендского университета Джону Глэду. Мистер Глэд, как всякий хорошо знающий свое дело специалист, к интервью хорошо подготовился и проштудировал все три к тому времени изданные книги Соколова «от и до». В числе прочего разговор зашел и о годом ранее вышедшей «Палисандрии». И здесь интервьюер огласил автору извлеченную из его книги объемную цитату, поинтересовавшись при этом, правильно ли он понимает эти слова как творческое кредо Соколова:

«И все-таки в целом история есть типичная кантовская вещь в себе. Если не замечать известной апокалиптичности интонации, то прежде всего отмечаешь тот не случайный, быть может, факт, что она преисполнена скрупулезно датированных, но незнакомых и непознаваемых происшествий. Взятые в отдельности, они озадачивают; вкупе — обескураживают. В результате не знаешь, что и подумать, — тревожишься — ожидаешь дурных известий — посматриваешь на дорогу — оглядываешься — удваиваешь посты. Но поскольку надо как-то определиться, встать в мало-мальски ученый строй, подравняться, то принимаешь волевое решение и формулируешь кредо. Я лично решил для себя полагать и могу поклясться, что история есть процесс непрестанной, хоть плавной, ломки» [25]

Писатель на это ответствовал:

«Можно и так сказать. В этом нашло отражение мое отношение к истории, <…> которое отразилось — преломилось — в призме моего героя» [26] .

Вспомнив об этом заявлении, я спросил Сашу Соколова:

«Ныне, тридцать с лишним лет спустя после того, как эти процитированные тогда Глэдом слова были написаны, — вы, приведись это сделать, готовы под ними подписаться, ничего не меняя и не добавляя?»

И получил ответ — краткий, емкий и исчерпывающий:

«Не моргнув».

После чего в нашем разговоре возник последний, представляющийся мне самым главным, вопрос:

«Выходит, Палисандр — это вы?»

Саша Соколов, явно такого завершения беседы и ожидавший, ответил:

«На первый взгляд, вроде бы нет… Хотя некоторые мои поклонницы именно так меня и зовут — Палисандр Алексаныч. Им явно импонирует этот имидж».

А на второй?

[1] В переводе на русский выпущена под названием «Миры и антимиры Владимира Набокова» (СПб.: Симпозиум, 2011).

[2] Sokolov Sasha . A School for Fools. Ann Arbor: Ardis, 1977. Translated from Russian by Carl R. Proffer, introduction by Donald Barton Johnson; 2nd edition:New York: Four Walls, Eight Windows, 1988.

[3] Johnson Donald B . Sasha Sokolov: A Literary Biography. Canadian-American Slavic Studies. Vol. 21. № 3—4. 1987. P. 203—230.

[4] См.: Джонсон Дональд Бартон . Саша Соколов. Литературная биография // Соколов Саша. Палисандрия. М.: Глагол, 1992. С. 281. Авторизованный перевод с англ. Виктории Полищук. Далее: Джонсон , с указанием номера страницы.

[5] Ibid.

[6] Отсюда и далее: все закавыченные цитаты, обозначающие прямую речь Саши Соколова, взяты из его интервью, данного автору 13 марта 2015 года.

[7] Джонсон . С. 281.

[8] Там же.

[9] Ibid. С. 281—282.

[10] Там же . С. 283, 284.

[11] Аксенов Василий . В поисках Грустного Беби (sic!) .New York:Liberty Publishing, 1987. С. 268.

[12] Там же. С. 269.

[13] Соколов Саша . Палисандрия. М.: Глагол, 1992. С. 227. Далее Палисандрия , с указанием номера страницы.

[14] Соколов Саша . Книга Дерзания. Из романа «Палисандрия» // Континент (Париж). 1984. № 42. С. 65—95; Соколов Саша. Палисандрия. Отрывок из романа // Время и мы (Нью-Йорк — Иерусалим — Париж). № 77. 1984. С. 71—108.

[15] Палисандрия. С. 144.

[16] Джонсон . С. 284.

[17] Там же.

[18] Там же. С. 285.

[19] См.: Соколов Саша. Альфа Ардиса // Время и мы. № 79. 1984. С. 243—245.

[20] Джонсон . С. 286.

[21] См.: Соколов Саша . Palissandre — c'est moi? // Синтаксис (Париж). 1987. № 18. С. 196—202.

[22] См.: Сапгир Кира . Дальний брег Палисандра // Континент (Париж). 1985. № 46. С. 385—389; Вайль Петр , Генис Александр . Сослагательное наклонение истории // Грани (Франкфурт-на-Майне). 1986. № 139. С. 159—164.

[23] Джонсон . С. 285, 286.

[24] Sokolov Sasha . Astrophobia.New York: Grove Weidenfeld, 1989. Translated by Michael Henry Heim.

[25] Палисандрия . С. 24.

[26] Глэд Джон . Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. М.: Книжная палата, 1991. С. 195.