Шевелим траву, детей крестим, сено косим Село Мелихово прославилось на весь мир благодаря усадьбе Антона Павловича Чехова. Редкий иностранец, проезжающий поблизости, не свернет сюда. Иногда целыми автобусами сворачивают. Однако, несмотря...

Шевелим траву, детей крестим, сено косим

С

ело Мелихово прославилось на весь мир благодаря усадьбе Антона Павловича Чехова. Редкий иностранец, проезжающий поблизости, не свернет сюда. Иногда целыми автобусами сворачивают. Однако, несмотря ни на что, всю жизнь была эта деревенька бедной в отличие от зажиточных соседей — Талежа и Крюкова.

Еще до революции жили в Мелихове не очень, хоть и построил Антон Павлович здесь школу. А после революции еще хуже стало. Колхоз какой-то неудачный слепили, он и развалился раньше, чем Советский Союз. Водопровод тоже сломался – десять лет уж воды нет, а колодцы сельчане сгоряча засыпали. Думали, водопровод – это навсегда. Из скотины только бестолковые козы остались, по одной на три двора. Не то что в Васькине – там коровы табуном ходят.

Но и у Мелихова с недавних пор появился достойный способ утереть нос всем соседским деревням. Раньше одной только усадьбой и гордились, а ей талежские, допустим, не слишком-то и завидуют: что им до этого святилища мировой драматургии. Теперь в Мелихове построили церковь. Даже две церкви, для ровного счета.

Ч

тобы застать местного настоятеля отца Вадима дома, приезжаю в субботу пораньше. По слухам, личность он весьма незаурядная. Вкратце извилистый его жизненный путь можно описать следующим образом. Родился в довольно обеспеченной семье, окончил Московский университет связи, потом вдруг понял, что призвание его совсем в другом, и уехал учиться в Нью-Йоркскую академию искусств. И вот, получив от жизни если не все, то довольно многое, забросил он богемную жизнь современного художника и приехал в заштопанное Мелихово. Ухнул все деньги, скопленные на возведение собственной усадьбы, на строительство местных церквей. Сам стал их настоятелем, сам расписал одну из них — церковь Воздвижения креста Господня.

Сразу иду к большой деревянной церкви. Она выглядит солиднее: высокая, строгая. Церковь Рождества Христова называется. Стоит прямо посреди деревенского кладбища. На двери амбарный замок висит. Нет никого. Возвращаюсь к маленькой, Воздвиженской. Она издалека вообще на дачный домик похожа, только с небольшими деревянными куполами. Рядышком, во дворе, колодец, штабелями дрова лежат, гусь шипит. Он спрятался в кусты и теперь прикидывается змеей, шею выгибает. Получается страшно.

Неподалеку бродит пожилой мужчина в соломенной шляпе. Зачем-то собирает перья от этого гуся.

— Здравствуйте, — говорю. — Не знаете, есть кто-нибудь в церквях?

— Не мелиховский я, — с ходу отрубает он, но потом потихоньку оттаивает.

И зовут его, оказывается, Сергей Михайлович Симонов, и в Мелихове он жил, но потом в Серпухов уехал. Теперь приезжает время от времени друзей навестить, гусиное перо собрать на зубочистки, посмотреть, что нынешний «непутевый» директор с усадьбой сделал. Дед Сергея Михайловича был близким другом Чехова, отец его лично усадьбу под музей обустраивал, сам он теперь за нее болеет, как за собственное родовое гнездо.

Пытаюсь повернуть разговор в конструктивное русло. Про церкви спрашиваю.

— А что церкви, — махнув рукой, отвечает Симонов. — Большая, на кладбище, — ненастоящая. Настоящая, старая, сгорела, эту на ее месте построили. Но, правда, получилось неплохо, от прежней и не отличишь. А маленькую на время строительства поставили. Бабкам деваться некуда было, вот им поп свой дом и отдал. Сидите, говорит, я вам здесь церковь нарисую.

— А от чего старая церковь сгорела?

— Да, говорят, старый поп от плохой жизни в погребе картошку держал. Да сушить ее стал нагревателем электрическим. От того и сгорела церковь. Попа уже другого поставили – Вадима…

— Что он за человек? — перебиваю я.

— Не могу сказать, не знакомы мы с ним, — Сергей Михайлович снова становится суров. — Может, и уважают его здесь. Церковь он своими руками строил, это да. Но что за человек он после этого – вам вон Маша расскажет. Она здесь верховодит.

На соседнем участке бабушка деревянными граблями скошенную траву шевелит. В Мелихове в это время все траву шевелят: сенокос идет.

Бабушка оказывается вовсе не Машей, а Марьей Михайловной.

— Батюшки теперь до позднего вечера не будет, уехал он в Москву, — бодро докладывает она. — А завтра надо перед службой приехать, чтобы его застать.

У Марьи Михайловны исключительное право на то, чтобы «верховодить». Раньше работала она в сельсовете, и в усадьбе тоже работала. Главным агрономом была, так что вишневый сад в Мелихове – ее рук дело. Теперь у Марьи Михайловны живет отец Вадим, и она ему за секретаря. Про церкви рассказывает охотно:

— Как старый храм сгорел, батюшка наш, отец Владимир, от горя умер. Сердце не выдержало. Приехал к нам отец Вадим, стали мы церковь восстанавливать. Всем миром деньги собирали, мне и в усадьбе подавали. Усадьба-то наша какой уж год нищенство волочет, но туристы пока захаживают… Клава вон на паперти в Москве стояла. А батюшке спасибо: он нам, пока большого храма не было, домовую церковь поставил, вместо чем дом себе строить. Это чтобы паста не разбредалась. Так мы и по сей день туда ходим, хотя большую отстроили давно уж. Малую церковь он и расписал сам, со внучкой с моей вместе.

Собственная усадьба у Марьи Михайловны не хуже, чем у Чехова: автор-то один и тот же. Пока я разглядываю розы, каких в чеховском саду нет, потому что не были они найдены в списке любимых растений писателя, хозяйка успевает разузнать, что батюшка нежданно-негаданно вернулся и теперь застать его можно в малом храме.

В малом храме темно и пахнет хвоей. Отца Вадима в черной рясе не сразу и разглядишь. На вид ему лет 30, не больше. Говорит он тихо, мягким голосом. Хотя почти и не говорит вовсе:

— Вы замечательный художник, — я не пытаюсь польстить, я рассматриваю батальные сцены с участием Александра Невского под сводом.

— А кто вам сказал, что я художник?

Я удивляюсь неожиданному повороту:

— Но ведь вы построили храм, расписали его?

— Да нет, я пришел, тут уже все было, — обманывает, глазом не моргнув! — Я не художник, я скорее музыкант – приходите завтра, хор мой послушаете, — сказал и ушел крестить младенцев из города Подольска и деревни Молоди.

Ушел и оставил меня с целым рядом глубоких вопросов. Может ли священник врать? Нет, не может! Тогда могут ли врать его прихожане? Они-то видели его под куполом, с красками и кистями. Четыре года видели. Нет, они тоже не могут врать!

И потом, кто же тогда сотворил эти дремучие леса с мухоморами и глазастыми совами, которые даже святейший признал достойными украшать стены храма? А кто писал Страшный суд под потолком – на зависть голливудским режиссерам: взмыленные кони, скорее даже конские скелеты, несут куда-то всадников с нечеловеческими лицами, а из-под острых копыт брызгами разлетается кровь?

Остается только одна версия, кто до него это все создал. Кто побывал в храме, которого на земле еще не было, и запланировал оскаленных коней и печального Христа над алтарем. Отцу Вадиму только проявить его замысел осталось. Другого объяснения нет. Что ж, сойдет и это.

У

тром следующего дня, к восьми часам, улыбчивая старушка устроила громкий звон на маленькой звоннице. В упор меня разглядывает, потом вслед кричит: «С праздником!». «И вас также», — отвечаю я, пытаясь сообразить, что ж за праздник сегодня.

Службу служат в большой церкви, что на кладбище. Народу туда набилось – не протолкнуться. Но певчие и правда поют красиво.

Жду окончания службы на улице, потому что косынки у меня нет и консервативные прихожанки смотрят на это неодобрительно. Из храма, не дождавшись окончания службы, выходит мужичок. Про таких говорят: «мохом порос». В белой кепке, с жиденькой бородкой. Ботинок шнурком к ступне привязан – наверное, чтобы подошва не отваливалась.

Подхожу, пытаюсь заговорить. Пускай и он мне расскажет, какой он – их отец Вадим.

— Я ж и не знаю, — лопочет, — я ж сам из Мещерского приехал. А чего приехал-то? А сын у меня пьет. В ту неделю кума сюда ездила, сестра у нее здесь. Посмотрела, говорит: в Мелихове мужики пить бросили. Из-за батюшки: стыдно при нем пить. Вот и я: дай, думаю, взгляну – мой-то застыдится? Теперь бы вот привезти его сюда…

Мужичок побежал на свой автобус – следующий только в час. Снова стали подвозить младенцев на крестины, и даже одну машину подогнали, новую, с транзитными номерами. Тоже решили святой водой побрызгать.

Младенцы ревели хором, мамаши волновались.

К полудню служба прекратилась. Юркие старушки стали выносить из храма березовые ветви и сено – это еще после Троицы осталось. Крестильная процессия двинулась к малому храму – крестить и венчать принято там, а в большой церкви только покойников отпевают да службы проводят.

Отец Вадим улыбается мне:

— У меня опять крестины. Через час подходите в трапезную – мы там чай пить будем. А пока вот с Алексеем поговорите: он про меня все знает.

Алексей – молодой человек на дорогой иномарке. С виду вполне успешный. Алексей часто теперь в Мелихово приезжает: просто за жизнь поговорить с человеком, который такой же, как все (даже иногда обмануть может), только добрее. Сам он — не сказать, чтоб очень верующий:

— Что греха таить, место у священника хлебное, у РПЦ закрома широкие. Другой бы на Вадимовом месте давно б на «Мерседесе» ездил, а он не может. Я ведь бывал в деревнях, знаю: старики попов своих ох как боятся. Не любить, презирать не могут – вдолбили себе, что священник их и не человек, а высшее, — поэтому боятся. Под Ростовом сам видел: ходит пьяный поп по деревне, стучит в окна, говорит: деньги, продукты давайте, а то на скотину порчу нашлю.

Крестины закончились, машину святой водой окатили. Прихожане собираются в маленькой церкви пить чай.

Н

а чай отец Вадим не смог остаться: нужно было срочно ехать в соседнюю деревню.

Он в спешном порядке прощается с собравшимися, а мне говорит:

— Оставайтесь пока у нас. Ближайшие два дня меня не будет — надо ехать в Тверь за иконами, а потом точно освобожусь.

А мне говорят, что и через неделю времени у него не будет, потому что храмов наоткрывали много, а служить в них некому.