Вкрадываюсь под музыку Адриано Челентано. В темноте Михаила Симакова не видно. Он художественный руководитель 2-го курса актерского факультета Государственного специализированного института искусств. Все выступающие — его студенты. На...

В

крадываюсь под музыку Адриано Челентано. В темноте Михаила Симакова не видно. Он художественный руководитель 2-го курса актерского факультета Государственного специализированного института искусств. Все выступающие — его студенты. На сцене танцует томный блондин. Его руки то взметаются вверх, то причудливо сплетаются. Пальцы не угонятся друг за другом. Поет он как-то странно: рот открывает, а вовсю надрываться продолжает только магнитофон. Оглядываюсь вокруг и вижу сосредоточенные лица. И тут я понимаю, в чем дело: ребята не слышат, это сурдоперевод. Блаженные лица присутствующих «показывают», что «поет» Леша Знаменский (томный блондин) не хуже именитого итальянца.

После выступления — буря аплодисментов. Хотя буря — это громко сказано. Нет ни одного привычного человеческому уху мало-мальски звучного хлопка. Сосед не орет в ухо «браво». Для чужака вроде меня все выглядит даже забавно: поднимаешь руки и начинаешь энергично шевелить пальцами. Я охотно присоединяюсь к фалангошевелящимся, только вот иногда не выдерживаю и начинаю хлопать громко, вовсю. Чем дальше, тем чаще сбиваюсь.

Среди присутствующих лишь один скептик — это преподаватель Владимир Григорьев. Сам Симаков убежал к слышащим в «Щуку». Так и бегает от тихих к голосистым. Владимир тоже из «Щуки». Его пригласил Михаил Петрович. Сначала отказывался. Он и не думал заниматься преподаванием, тем более с глухонемыми. Но потом пришел и остался: ребята приняли. После каждого выступления Григорьев произносит свою заготовку: «Стабильно удовлетворительно. Следующий». Жестовым языком не владеет, до адресата все доносит переводчик Ирина Гиндсберг. «У Иры у самой родители неслышащие. И замужем она за неслышащим, так что проблем в общении с ребятами у нее нет», — объясняет Ирина Кучеренко, член общественной организации «Перспектива».

Владимиру Евгеньевичу, наверное, «заготовка» нужна, чтобы студенты не расслаблялись, а может, боится сглазить? Метода действует. С каждым следующим выступлением начинаю все больше сомневаться, что здесь инвалиды.

От грустных мыслей отвлекает Максим Теунов. Теперь он — «следующий». Черная шляпа, как у Д,Артаньяна, повадки, как у принца. Так можно петь только французскую Salut Джо Дассена. Через минуту видишь только глаза Максима. Наверное, так гипнотизируют людей. Кроме меня, оказалось, не выдержали испытания зрительский зал и жюри конкурса Андрея Миронова. Так, Максим увел из-под носа голосистых соперников приз зрительских симпатий. Гипнозу не поддается только Григорьев — он по-прежнему чеканит свое неизменное «удовлетворительно». Скепсис мастера пытаются побороть дуэтом. Леша Знаменский и Женя Еровенков поют песни «Чая вдвоем». Оказывается, прознал о дуэте дуэт. Когда «Чай» увидели Знаменского и Еровенкова — так впечатлились, что предложили совместное выступление в «Метелице».

Тихий разговор

Настя слышит лучше других, поэтому может говорить, хотя и с некоторым прибалтийским акцентом. Она местная красавица, стала «мисс Москва» на конкурсе красоты «Мисс тихая Россия».

Все ребята немного слышат со слуховым аппаратом. Аппараты выдают раз в четыре года по месту прописки. С Женькой однажды случилась беда: накануне конкурса Миронова аппарат в общаге стащили. Пришлось написать жалостливое письмо в Комитет здравоохранения. «Наверное, все в комитете обрыдались, — с улыбкой говорит Женя. — Главное, даже аппарат выдали вовремя, к конкурсу». Женька с «Бесаме мучо» вышел в финал.

При разговоре смотришь прямо в глаза, не так, как со слышащими: голову повернул к Ивану — говоришь с Петром. Часто переводят взгляд на рот, пытаются читать по губам. Со мной не получается, поэтому Ира советует мне четче и громче говорить. Никаких сложносочиненных или сложноподчиненных предложений.

— А поете на французском или испанском так же, как на русском? Жесты одинаковые? — спрашиваю у ребят, незаметно для себя привлекая руки.

— Нет, разные.

«Они постоянно играют, постоянно импровизируют; Михаил Петрович вложил в них «Щуку». Каждый драматический образ, каждый жест они по миллиону раз отрабатывают. Я видела эти слезы на репетициях, всякое бывает. Но в итоге он из них лепит актеров», — говорит Ира Кучеренко.

Петь руками нелегко. Долго ищут слова, из тысяч синонимов нужно подобрать наиболее точный. Потом Симаков ставит жесты. Песню слушают по 150 раз, исполнение не должно хромать.

Сор избы

Недавно появился в институте приказ: без письменного разрешения руководства института худрук не имеет права вывозить своих ребят. Симаков подчиняться не хочет: «На выступления за стенами вуза я должен получить разрешение у заведующего кафедрой, у декана, у проректора, у ректора. Разрешение на что?! На то, что ребята выступают как актеры? Они должны выступать, это их профессия!» — возмущается Михаил Петрович.

— Выступать можно, но только через фирму какую-то. Только если тебе и заплатят что-нибудь, то 20% можешь оставить себе, а остальное надо отдать факультету, — говорят студенты.

Отдавать свои кровные не хотят. Жить и так не на что: пенсия со стипендией — полторы тысячи. Семеро из восьми — приезжие, только Настя москвичка.

Вообще про институт, как я поняла, лучше не спрашивать. Глаза потухли. Ребята молча смотрят друг на друга. Наконец Настя не выдерживает и с глубоким вздохом произносит: «Надоели они нам до чертиков».

Было дело, узнали они от старшекурсниц, что диплом выдают фальшивый. Оказалось, с 1996 года институт ведет образовательную деятельность незаконно — нет статуса юридического лица.

— Никто не знал, что делать, потом выпускники пошли к педагогам. Они нас поддержали. Написали письмо в Министерство культуры. Многие подписались.

Министерство культуры — учредитель Государственного специализированного института искусств. Ребятам никто не ответил. Потом выяснилось: письмо переправили в ректорат.

— Сначала вызвали тех, кто подписывался, — рассказывает Оля. — Говорили: зачем сор из избы выносите? Называли нас предателями. Заставили писать объяснительные, чтобы честно признались, кто из педагогов нас подговорил.

— По всем факультетам в тот день собирали. Художников — отдельно, музыкантов — отдельно. Шум был большой. Ректор, проректор, декан приходили. Говорили: кому не нравится, можете идти на все четыре стороны.

— Все ходят запуганные, ребята с разных факультетов мало общаются. Мы как-то не хотели идти на субботник. Колясочники и слепые тоже не хотели, но испугались, что ругать будут, кричать и выгонят. И пошли.

Оказывается, субботники в институте искусств — давняя традиция. За ослушание кара падет не только на студентов, но и на руководителей курса. «Последний субботник был в апреле, повесили объявление, кто что должен делать. Я была в шоке, когда увидела, как Турко, Федотова, Шевченко — слепые девочки — мыли окна на третьем этаже», — негодует профессор Граблева. Она преподает ребятам философию искусства. Когда поняла, что защищать ни преподавателей, ни студентов некому, создала профсоюзную организацию. В ректорате говорят: учредительных документов не видели, и поэтому знать не хотят никакую самозваную организацию. Алла Николаевна утверждает: все отдала еще прежнему ректору.

Уроки правоведения студентам пригодились. Теперь они — правосознательные граждане: могут посоветовать, как вести себя в кабинете ректора, когда «колят» всей администрацией. Главное, говорят, не волноваться, точнее, не показывать волнения. А то расплачешься и сам же себя оговоришь. Сразу видно, народ битый. Что ни день, то очередная административная битва. Иногда картина останется недорисованной, репетиции приходится пропускать — все ходят по инстанциям за правдой.

Чистка рядов

Недавно студенты института узнали, что уволили Граблеву. В ректорате сказали: ее активная гражданская деятельность плохо отражается на профессиональной. Она уже во всех судах побывала, по каждому поводу иски подает на администрацию. Хуже того — часто выигрывает. Вот и сейчас Алла Николаевна решила не изменять традиции. Надеется, суд восстановит ее в правах и в сентябре она вернется к ребятам.

В институте поговаривают: не избежать печальной участи и Симакову. Его самодеятельность уже давно раздражает администрацию. Он задает слишком много вопросов. Например, проректор Филатова предложила заключить договор с какой-то фирмой. Работать студенты не будут, зато каждый месяц им будут платить по 200 — 300 рублей. «Когда я спросил, как это может быть, она мне прямо и ответила: «Вы что, не понимаете? Это ж помощь инвалидам!». По-моему, это не помощь студентам, а толкание их на уголовно наказуемые вещи», — усмехается Михаил Петрович. Симаков не знал, что пошла новая мода косить от налогов. На смену знаменитым офшорам пришли так называемые посреднические фирмы, где якобы работают инвалиды. Оформил инвалида на работу — и плати только 50% предусмотренных налогов. Ловкость и предприимчивость — никакого мошенничества.

Симаков говорит, что живет в ожидании кары от начальства. В сентябре истекает его трудовой договор, и, скорее всего, его не продлят. Успехи воспитанников Николая Петровича никому, кроме ребят, оказалось, не нужны. «Незаменимых у нас нет», — сказали в ректорате.

Неисправимые

Пока же весь второй курс вместе с худруком опять провинились. Без письменного разрешения администрации института рванули в Крым, на очередной конкурс. Когда приедут, пока точно не знают.

— Будем в свободное время отдыхать, слушать музыку. Пока соседи не разорутся: «Вы что, глухие?» — с улыбкой рассказывают ребята. — Пойдем на дискотеку.

Увидев, как вытянулось мое лицо, терпеливо объясняют, что у динамиков можно кое-что расслышать. Да и по светомузыке легко подстроишься под ритм.

— Они — не инвалиды. Они такие же члены общества, как мы, и заслуживают настоящего счастья. Жалеть их не надо. Надо просто создавать условия для нормальной жизни, а не приучать их к пожизненному иждивенчеству. Так и напишите, — взволнованно говорит Ирина Кучеренко.

Так и написала.