ГДЕ РУСЬЮ ПАХНЕТ

КИНОБУДКА

Обидно, конечно, вроде кино наше доморощенное на подъеме. Вроде в нынешнем сезоне прокричала: «Мотор!» — целая обойма способных молодых режиссеров. А Канны (впрочем, как и Берлин) нас игнорируют. Но если вам скажут, что в нынешнем сезоне...

Обидно, конечно, вроде кино наше доморощенное на подъеме. Вроде в нынешнем сезоне прокричала: «Мотор!» — целая обойма способных молодых режиссеров. А Канны (впрочем, как и Берлин) нас игнорируют. Но если вам скажут, что в нынешнем сезоне русским духом в Каннах не пахло, — не верьте. Подобного наплыва соотечественников, массовым порядком осчастлививших Круазетт, не помню.

Путь к сердцу нации лежит через желудок. Об этом напомнил американский независимый режиссер Ричард Линклетер. Его «Нация фаст-фуд» — пропагандистский скетч, обличающий монополии быстрой еды (прозрачный намек на «Макдоналдс») в изощренных грязных способах порабощения «главной нации» мира гамбургером.

Путь к сердцу русских лежит… через селедку под шубой. Именно ею пахло с пляжа Мажестик, на котором проходила главная вечеринка в честь Русского дня. Отчего-то вместе с селедкой подавали долму. Впрочем, в Каннах понятие «русское» весьма размыто. Будем справедливы, «Интерфест» сделал все возможное, чтобы Русский день в Каннах запомнился. Над морем в струях водяного экрана показывали нарезку из наших фильмов, участников каннского форума разных лет. Отечественное кино демонстрировалось на следующий день в обернутом в фольгу надувном кинотеатре на обочине кинорынка. Фильмы, отобранные французской стороной, призваны иллюстрировать «розу ветров» русского кино: от малобюджетной экспериментальной «Пыли» до блокбастера «9 рота».

На следующий день наши снова сзывали гостей. Марк Рудинштейн и Дмитрий Месхиев на пляже Пальм презентовали форум в Санкт-Петербурге (тот самый, что никак не пропишется на Дворцовой площади), на пляже Мирамар гулял питерский «Фестиваль фестивалей». Тут стало понятно, что же русские делают в Каннах. Они празднуют. Жаль, конечно, что поводом оказалась не конкурсная картина. Но наши не унывали и сами награждали друг друга. Алексея Чадова, к примеру, отметили как самого молодого и перспективного актера (по итогам «Фестиваля фестивалей»), вручили ему «Серебряную розу», инкрустированную бриллиантами, от ювелирного дома «Привалов».

Мало кто знает, но у Алексея Чадова все же случился «каннский показ». В кинотеатре «Олимпия» в рамках рынка украинские кинематографисты представили нашумевший фильм «Оранжевая (помаранчевая) любовь» — ожившую иллюстрацию киевского филиала Vogue. Интуристская лав-стори украинской дивчины-виолончелистки (рыжеволосая модель Ольга Макеева) и русского фотографа-экстремала. «Горилка з перцем». В качестве «перца» — крики Майдана за окнами и СПИД-разлучник. Поначалу вместо Чадова планировался американец, что для оранжевой незалежной любви было бы точнее.

В программе «Неделя критики», представляющей работы молодых кинематографистов, я обнаружила фильм недавнего соотечественника Кирилла Михайловского, выпускника Нью-Йоркской киношколы. Впрочем, догадываешься, что «Сон о рыбе» сделал русский, не сразу. Бедная бразильская деревушка. Семнадцатилетний охотник за лобстерами из последних сил постигает силу своей любви. Рискует жизнью на дне морском, продает дом, но добывает деньги… на телевизор величиной с диван, чтобы любимая могла смотреть сериалы. В финале молодые уплывают на утлой лодке в неизвестность вместе с безразмерным телевизором.

При всей сгущенной жаркой бразильской этнике в картине американца Кирилла о первой любви пробиваются ростки узнаваемой тоскливой интонации — то ли из «Гранатового браслета», то ли из «Темных аллей». В «Двухнедельнике режиссеров» фильм еще одной бывшей русской, ныне американки Юлии Локтев. «День-ночь, день-ночь» — невнятный портретный этюд юной шахидки, которую тшательно готовят к теракту в интерьере благополучной страны…

Не только в «померанцевом» фильме говорили по-русски, но и в таджикской ленте Джамшида Усмонова «Чтобы попасть в рай, надо сначала умереть».

Меланхолическая трагикомедия о юноше, настроенном доказать своей молодой жене мужскую состоятельность. Решить сексуальные проблемы ему помогает благородная ткачиха Вера. Но внезапно история взросления съезжает на путь криминального сюжета. Секрет фильма — в образе протагониста. Камал существует вне эмоциональной кривой. Внешняя бесчувственность (напоминающая о героях Брессона и Аки Каурисмяки) не дает зрителю сориентироваться — от Камала ждешь чего угодно. Однако в какой-то момент эта стеклянная непроницаемость напоминает ровную линию на мониторе, означающую, что больной скорее умер, чем жив.

Кстати, мы так любим заниматься самобичеванием, твердя о Каннах без русских, что не замечаем очевидного. В производителях картины Усмонова наряду с Францией, Германией, Швейцарией есть, между прочим, и Россия. Посему считать, что от нас в официальную программу попала лишь картина Николая Хомерики, — неверно.

Теперь о Хомерики. Картина «977», показанная в падком на эстетические эксперименты «Особом взгляде», — чистый артхауз, снятый под прессом влияния Тарковского. В фильме о секретном НИИ, изучающем коды доступа к тайнам человеческого «я», смутный сюжет. Новый ученый пытается с помощью алгебры разъять гармонию человека. «Разъять» получается буквально: одна из подопечных «человекокроликов» погибает прямо под облучающими лучами. Не выходит ни трагедии, ни сочувствия, ни драмы в духе «Соляриса». Фильм холоден, как лабораторные стеклышки с капельками крови. В середине картины «больные» смотрят кино «Девять дней одного года»: там физик Гусев в ходе эксперимента получает несовместимое с жизнью число рентген… Этот монтаж с шедевром Ромма окончательно добивает культурную, изобретательную по пластике картину Николая Хомерики (у которой, впрочем, вне всяких сомнений, блестящее фестивальное будущее).

Развивая тему «русского акцента», заметим, что и без наших картин его было предостаточно. Фильм Каурисмяки практически начинается по-русски. Трое выпивох поздним вечером бредут по улице, перебрасываясь хармсовскими фразами. Из обрывка разговора узнаем, что Пушкин, едва успев родиться, умер, Гоголь тоже страшно намучился, да и Чехову жутко со здоровьем не повезло. Когда герой попадает в тюремную камеру, звучит ностальгическое, задушевное, с легким акцентом «На позиции девушка провожала бойца…».

Русский реверс в фильме Альмодовара «Возвращение» (призрак матери героини представляется русской, которая не говорит по-испански и выглядит странновато). Даже в «Марии Антуанетте» Софии Копполы у одной из приближенных ко двору дам любовник вывезен из России — они там на севере страшно пылкие…

Как всегда, выручил нас и классик на все времена Эйзенштейн. В рамках специальной программы «Классический Канн» показали отреставрированные «Бежин луг» и «Октябрь». Открывая программу, президент Каннского фестиваля Жиль Жакоб назвал Эйзенштейна «создателем мощнейших киноконструкций». В фойе зала Дебюсси авангардная эротическая графика мэтра «сочеталась браком» с широкоформатными черно-белыми портретами революционных матросов из «Броненосца «Потемкин».

Шесть десятков рисунков — малая часть наследия. Татьяна Горяева, директор РГАЛИ, рассказала, что у них в архиве (его передала вдова режиссера) пять тысяч работ. А куратор экспозиции Наум Клейман уточнил: «Выставка знакомит зрителя с неизвестным «озорным» Эйзенштейном, которого привыкли воспринимать как такого ученого мужа, теоретика. На самом деле он был очень веселым человеком. При том, что жизнь у него складывалась весьма невесело. Чувство юмора и самоирония не только помогали выжить — они помогали ему постичь себя».

Наипервейший советский режиссер снимал свои картины вне «фестивального расчета», да и сами фестивали появились позже, в тридцатые… Современные российские авторы из последних сил стараются угодить отборщикам, при этом существуя в оторванном от мирового киноконтекста вакууме. А между тем на крупных фестивалях уже давно дискутируется возможность представлять фильмы не от страны — от автора. По сути, трудно найти проект, в титрах которого не значились бы сразу несколько стран — участниц копродукции. Наконец-то это начинают понимать и новые русские кинематографисты.

В каннской программе гипотетических проектов участвовал Илья Хржановский. Он рассказал мне, сколь насыщенной и полезной оказалась работа в этой фестивальной секции. Никаких пати и публичных выступлений в защиту проекта «Дау» (о жизни физика Льва Ландау). Лишь серия встреч с продюсерскими и дистрибьюторскими компаниями из разных стран. В результате энергичного продвижения проекта к нему проявлен небывалый интерес. Так что осенью уже можно планировать начало съемок.

Это, кажется, Шопенгауэр подметил, что каждая нация насмехается над другой и все они в одинаковой мере правы. В Каннах сие утверждение ярко иллюстрируется. Тут издеваются над американцами, осмелившимися посягнуть на святая святых — историю Франции; традиционнно посмеиваются над бельгийцами, вознамерившимися конкурировать с французами в основном конкурсе; над итальянцами, пытающимися искусственно возродить былую славу великого кинематографа; над британцами, погрязшими в социальных проблемах. Над русскими в Каннах не насмехаются, их присутствия просто не замечают, несмотря на широту и гостеприимство приемов. Доказать свое существование здесь можно лишь одним способом: снять кино, убедительное настолько, что даже придирчивые каннские отборщики не смогут от него отказаться…