О главном

Памяти Игоря Голембиовского

Девяносто первый год. Все мои товарищи — писатели-эмигранты уже побывали в Москве, и не раз, и их встречали триумфально. А мне в советском посольстве в Париже визы не дают. И только после 21 августа раздался звонок из посольства и...

Девяносто первый год. Все мои товарищи — писатели-эмигранты уже побывали в Москве, и не раз, и их встречали триумфально. А мне в советском посольстве в Париже визы не дают. И только после 21 августа раздался звонок из посольства и предельно любезный голос сказал: «Анатолий Тихонович, у вас были какие-то проблемы с визой? Ради бога, в любое время». В конце октября мы с Машей, моей женой, прилетели в Шереметьево. На следующий день раскрываем «Известия», а там большая статья-рецензия на мою только что вышедшую книгу «Меня убил скотина Пелл» с моим портретом на первой странице газеты. Как бывший советский журналист я прекрасно понимал, что имеет значение даже не только то, что про тебя написали, а то, где в газете эту статью поставили.

Когда через месяц мы вернулись в Париж, я сказал Маше, что такой счастливой поездки в Москву больше не будет. Такое просто не может повториться. Потом мы еще долго вспоминали, перебирали в подробностях наше пребывание в Москве и сошлись на том, что из всех радостных событий самое сильное впечатление на нас произвело знакомство с Игорем Голембиовским. Если такие люди, как Голембиовский, сейчас занимают руководящие посты, то всё будет в порядке в России.

С Игорем нас познакомила его жена Анна, которую я впервые увидел еще задолго до эмиграции, во время своей командировки в новосибирский Академгородок. Потом, когда советских людей стали свободно выпускать за границу, она нашла меня в Париже. В Москве мы побывали у Голембиовских в гостях, Анна привела Игоря на мой вечер, потом мы еще несколько раз вместе ужинали в ЦДЛ. Когда я бывал в редакции газеты, а бывал я там чуть ли не каждый день, я иногда заходил в кабинет Игоря.

Вообще-то мне приходилось бывать в больших кабинетах. В кабинете министра культуры Екатерины Алексеевны Фурцевой мне казалось, что происходит театральное представление. Главный редактор «Правды» Сатюков виделся карликом в огромном кабинетном пространстве. Роскошный кабинет Жака Ширака в парижской мэрии, похожий на музейный зал антиквариата, явно был мал для его хозяина, который не скрывал своего стремления к другим политическим вершинам. А вот Игорь Голембиовский был на своем месте. Пожалуй, только таким я представлял себе редактора главной перестроечной газеты.

В мой рабочий поселок Парижский новости из Москвы приходили обрывочно и с опозданием. Я знал, что тиражи всех российских изданий рухнули, у всех материальные трудности, а французское «Фигаро» очень заинтересовалось «Известиями». Голембиовского приглашали в Париж для переговоров, у обеих газет были какие-то грандиозные совместные планы, я в них не вникал, но когда у Игоря выпадало свободное время, я приходил к нему в гостиницу и спрашивал: «Игорь, что это за дело в Москве? Кому это надо и что за этим стоит? Я не понимаю». И Игорь кратко и четко объяснял мне суть происходящего: кто, кого и каким способом.

Историческая справка для тех, кто не помнит. Планомерная ликвидация свободной российской прессы началась не при Путине. Началась при Борисе Николаевиче Ельцине после его второго переизбрания президентом. Сначала из «Комсомольской правды» сделали «желтый листок», потом настала очередь «Известий». Операцию по захвату провели два российских олигарха: Потанин и Алекперов. И при странном, скажем так осторожно, бездействии властей.

Понятно, что для Голембиовского это было огромным потрясением. Ведь на его глазах разом рухнули кодекс чести, порядочность, верность слову — то, чего придерживалась лучшая часть советской интеллигенции. Всего лишь инфаркт? Могло быть и хуже. Выручило богатырское здоровье. Ну а потом срочная операция на сердце, воспаление легких, кома, клиническая смерть, из которой его чудом вытащили швейцарские врачи.

В предпоследний раз (о последнем разе рассказывать не буду) я его видел в сентябре 2007 года, когда приехал к нему на дачу в Пахру. Его речь была по-прежнему четкой и ироничной, и только очень внимательный глаз мог заметить, что он наполовину парализован. Я пристал к Игорю с предложением немного поработать. «Дескать, ты уникальный человек, первый главный редактор «Известий», который на эту должность был не назначен, а избран редакционным коллективом. Ты же столько можешь рассказать о всех ныне власть имущих, и это будет так интересно и поучительно. Ну да, ты не можешь писать, но ты можешь диктовать на магнитофон. Диктуй свои мемуары, Анна потом перепечатает, ты отредактируешь, и получится замечательная книга».

После некоторой паузы он ответил твердо, как о чем-то давно решенном: «Нет, не хочу. Я работал с четырнадцати лет. А сейчас я устал, и, поверь мне, я заслужил право на отдых».

Никто представить себе не мог, что отдыхать ему осталось меньше, чем две недели. Я уехал в Казань на Аксёновский фестиваль, а когда вернулся в Москву, Анна мне сказала, что Игорь в больнице, ему сделали операцию, и что завтра она привозит Игоря домой. Помнится, меня еще поразило: вчера была операция, а через два дня его уже выписывают из клиники? Как такое может быть? Игоря привезли домой, но боли, из-за которых его положили в больницу, не прекращались. Позже выяснилось, что Игорю в клинике действительно сделали операцию, но не ту, которую надо было, а ту, которая стоила больших денег. И здоровье Игоря просто не выдержало бесконечного потока обезболивающих лекарств. Организм просто перестал сопротивляться. Голембиовский прожил еще два года, но это были два года круглосуточного ада.

Я был одним из тех друзей, кто заставлял Анну писать книгу про Игоря. Она написала. Получился предельно искренний рассказ о замечательном человеке с такой исключительной, блистательной и трагической судьбой. Россия должна, обязана знать и помнить своих героев.