«СРЕДА» И ПОСРЕДНИКИ

КИНОБДУКА

— Так вы считаете наше поколение потерянным? — Потерянным? Нет-нет. Те, кого вы видели на экране, войдут в нашу нормальную жизнь… Юрис Подниекс. Ответ на вопрос, прозвучавший на одном из обсуждений фильма «Легко ли быть молодым?» (1986)....

— Так вы считаете наше поколение потерянным?

— Потерянным? Нет-нет. Те, кого вы видели на экране, войдут в нашу нормальную жизнь…

Юрис Подниекс. Ответ на вопрос, прозвучавший на одном из обсуждений фильма «Легко ли быть молодым?» (1986).

Картина Подниекса вышла во всесоюзный прокат (хотя не без трудностей) и стала фактом общественной жизни.

Через десять лет петербургский автор Виктор Косаковский сделал фильм «Среда. 19.7.1961» — портрет своего поколения, портрет 36-летних. «Среда…» шла всего в одном кинотеатре («Аврора» в Петербурге) да один раз глубокой ночью показывалась отечественным телевидением.

Здесь не буду говорить о потере всего неигрового кинематографа в целом для киноэкрана: системный кризис, который напал-навалился на этот вид кино, не преодолен до сих пор. Можно лишь удрученно констатировать: система обрушилась именно в тот момент, когда неигровое киноискусство необыкновенно расширило свои притязания и возможности, когда неигровое стали не только понимать, но, главное, и применять в широком ассортименте и диапазоне — от хроники до анимации.

Александр Сокуров в первую очередь, а за ним — и Виктор Косаковский создавали свои неигровые произведения абсолютно по законам художественности — к такому способу и уровню разговора оказались абсолютно не готовы посредники между фильмом и аудиторией (критики, дистрибьюторы, прокатчики, телевидение).

Они оказались не готовы и к содержанию, в частности, фильма «Среда. 19.7.1961». Этот фильм не узнали — ибо его не захотели узнать. Жизнь в Москве (где и сосредоточены означенные посредники… как странен этот невольный каламбур) пухла совершенно иным, и это была страна глухих. Деньги, криминал, глянец, все на продажу, реклама, интернет, лицемерие. С одной стороны — «Вор». С другой стороны — «Брат». Все — вымысел, хоть и разного свойства.

А Косаковский если и придумал что — так показать всех, с кем был рожден в один день в Ленинграде. Нашел семьдесят человек, остальные просто оказались далеко — в Республике Чад, например. Обыкновенные люди обыкновенных профессий — в расцвете лет, подлинные хозяева страны.

И документально проявилось: побитые в ментуре (двое за сутки), потолок в разводах и протекающий унитаз, паленая водка, скользкая мостовая, простатит и наркомания, дурдом и «я не дам отравиться тем, кто захочет отравиться, — говорит радостная провизорша, — потому что я сильный человек, так сказать — уравновешенная».

Это било по глазам. Реакция бонз от кино была страшной (фильм показал Выборгский фестиваль) — благополучные люди, собирающие в корзины почет за прошлые заслуги, мыслили прошлым: нельзя такое показывать! Это тенденциозно! Чернуха! Порочит нашу страну!..

Они не хотели увидеть в фильме другого: дети занимаются музыкой, фасады домов моются по весне, солнце встает рядом с Ростральными колоннами, мороженое «сахарная трубочка» поедается со вкусом, на этом катере будут состоятельно отдыхать, а главную героиню, беременную, зовут Саша Счастливая.

И уж тем более они не хотели увидеть того, чему на самом деле была посвящена картина: Косаковский в ней решал «детские вопросы», которые большинством людей благополучно забываются к пятому-шестому классу средней школы: я — это я? и почему это я, а не он? почему я — не он? И получался у него очень гуманный, очень правильный, совершенно необходимый городу и миру ответ: нет оснований для нелюбви; все люди — люди.

Безусловно, как идея эта вечная мысль в 90-е годы агрессивным большинством мелких душ не воспринималась: среди них царили конкуренция и пересортица.

Кроме того, фильм беспощадно отрицал достигнутый последними двумя поколениями российской «элиты» успех: рожденные в 1961-м должны были жить при коммунизме — предполагалось, что как-то иначе, нежели прежде; в 1987-м опять предполагалось, что все будет как-то иначе… А тут выходит картина, которая начинается утром, родами и маленькой девочкой; продолжается трудом и дорогами, развивается болезнями и стихами; завершается старостью и смертью; осмысливается тюрьмой и суицидом — получается, разницы нет: время всегда одно, и жизнь всегда одна и та же. «Общественное мнение» протестовало.

С другой стороны, и эстетика Косаковского слишком сложна для полагающих так: «Документальное кино — это когда голос за кадром читает деревянные фразы более-менее просветительско-разоблачительного толка, что иллюстрируется более-менее подходящей хроникой, старыми фотографиями, видами места действия и толпой на улице» — и показывает такие опусы на фестивалях.

Непривычные к исповедальности, генетически боящиеся ее советско-российские люди (ну, кроме вагона-ресторана…) и не могли увидеть, что семьдесят героев фильма — это один человек, автор, который с безошибочной откровенностью обнажается перед нами (просто голый в кадре лежит, зная, что без него народ не полный).

И все-то есть в этом человеке: и дитя, и мать, и добытчик, и новый русский, и поэт, и самоубийца, и побитый в милиции — и милиционер. Да, и милиционер — тот, который служит на Московском вокзале в Питере и признается, что пока все хорошо — поскольку до сих пор ему удавалось выстрелить первым, и вдруг, вдруг поворачивается к нам спиной и под звуки Гимна великому городу режет толпу с утренней «Красной стрелы» насквозь, и люди расступаются перед ним, а камера не дышит в спину, следуя чуть поодаль тревожно… И мы видим: милиционер вдруг сует этак правую руку в карман, а что оттуда вынимает — не понять, и делается ужасно страшно — потому что мент реальный, и фильм реальный и очень конкретный. И, выдохнув по окончании этого прохода — вид пустого перрона прекрасен, кто бы мог подумать… — соображаешь: если бы сейчас что-то произошло (у Косаковского что-то в кадре всегда происходит: табуретка ломается, собачка вбегает пописать; Бог в деталях) и милиционер выстрелил — какова была бы картина?..

Виктору Косаковскому дали за нее по итогам 1997 года суперэлитарную премию «Триумф».

Но народ себя в фильме не узнал — поскольку его от «Среды…» оградили. Он просто в этом фильме остался. И до сих пор читает гороскопы на каждый день своей жизни.