ДЕНЬ ВИКТОРИИ

СЕКТОР ГЛАЗА

Женщин-фотографов, работающих в прессе, по-рыцарски называют «фотографинями». Фотограф «Новой» Вика Ивлева хоть и родилась в одном доме с Александром Блоком, но войну фотографирует охотнее, чем прекрасных дам. Одним словом — Виктория.Ее...

Женщин-фотографов, работающих в прессе, по-рыцарски называют «фотографинями». Фотограф «Новой» Вика Ивлева хоть и родилась в одном доме с Александром Блоком, но войну фотографирует охотнее, чем прекрасных дам. Одним словом — Виктория.

Ее снимки все черно-белые. И черных людей, как и в целом на планете, у нее больше, чем белых.

С Викой нелегко ходить на интервью к белым людям — потому что через пять минут артобстрела любая «звезда» перестает быть звездой и становится просто человеком под прицелом длинного языка и объектива.

Она не училась у Бальтерманца и других классиков военного репортажа, ее однажды поразила выставка американской фотографии. «В отличие от нас у Ричарда Аведона учителем был весь мир».

На журфаке она выбрала фотогруппу, потому что в 80-х «правдивее было снимать, чем говорить». Как бы бесстрастно Вика ни документировала потроха атомного реактора и минные поля, глаза покалеченных и тела убитых, в кадре всегда слышно ее яростное молчание.

«Если у тебя в голове все по полочкам, то и в кадре будет все по полочкам» — такое насилие ей категорически не подходит. В странах третьего мира ей интереснее, чем в России, а в России, даже через десять лет после баррикад, — интереснее, чем на Западе: жизнь менее упорядочена. Путешественник скорой помощи, Ивлева мотается по всему миру с фотокамерой-пропуском. С гуманитарными организациями они не совпадают в резкости. «Если стреляют — значит, пора идти».

Из-за «гуманитарного невежества» она и оказалась в 93-м в Таджикистане единственной журналисткой, которую взяли в машину Красного Креста. А в 91-м — единственным журналистом в мире, снимавшим в чернобыльском реакторе.

«Есть какой-то очень короткий промежуток времени, пока ты разрешаешь себе фотографировать. Главное в этой профессии — вовремя остановиться снимать, чтобы помогать, и остановиться помогать, когда надо снимать». Критерий истины прост: не стыдно ли детям рассказать.

Перед наведением резкости она находит знаменатель — смазывает границу между белыми и черными, туристами и бедуинами, миссионерами и жертвами. Нет в ее кадрах ощущения подглядывания — лица, чужие снаружи, настрадавшиеся с изнанки, обращены к зрителю лично.

«Ты режиссер?» — «Нет, я друг». Она умеет наблюдать и ждать («Но не часами же!» — потому и животных не снимает). «Я жду того момента, когда люди начнут воспринимать меня настолько близко, что я смогу им сказать: руку убери чуть влево!».

Это не на «ты», это на равных. С директором хлебозавода говорит о любви, с бедуинами — об их вкусной антисанитарной еде, с крестьянкой — о ее чудесном марлевом хитоне и своих детях, чьи фотографии она тащит с собой в Африку вместо репортерского портфолио.

С ней хорошо ходить на разведку или в гости к инопланетянам — Вика везде своя. Чтобы стать своей, ломится поверх барьеров — с юмором, тремя языками, в черном шелковом платье и тапках «Шанель» (ставших униформой на всю африканскую эпопею: так удобнее). Это на войну идут в камуфляже, а если к людям сквозь войну, наряжаются «в мир».

В числе сметенных Викой преград оказывается освоенный в пустыне русско-арабский разговорник, противомалярийная сетка от комаров (конечным пунктом африканской миссии стала инфекционная больница на Соколиной Горе), съеденные козьи глаза (редкий деликатес у гостеприимных каракалпаков на Аральском море), гордится, что укусила в Душанбе летчика, который не хотел кого-то брать в самолет, но до сих пор не может простить себе, что побрезговала приглашением на ужин от одной славной негритянской старушки из кенийских трущоб.

Ее обостренное чувство социальной справедливости всех достало: ну не может никто ответить на вопрос, почему в одном месте клонируют овец и стволовые клетки, а целый континент не умеет читать и писать, хотя планета круглая. Вика может это показать — там, где хотела бы жить, в Лондоне (хотя там клонируют) или в Петербурге (хотя это Россия, часть которой — минное поле).

Она может сделать так, что перед сдачей номера наш художник Саруханов рисует домашние задания ее сыну, что вся молодежь редакции бросает пить на 24 часа, строится в шеренгу и (добровольно) идет сдавать кровь, а остальные занимаются проблемами детского дома-интерната, который опекает Ивлева. И сейчас, когда верстается номер, кто-то из нас не работает, а клеит материалы для выставки.

Выставка, открывающаяся сегодня в Московском музее современного искусства в Ермолаевском переулке, 17, называется «Апофеоз войны». «Правда, неизбитое название?» — глядя в глаза, заявила Вика. Надо сказать, сама Виктория — рыжая. И все, что она делает, как и бывает у огненных людей — черным по белому. Что по-нашему — хорошо.