Три гроша и три Екатерины

Большой театр против Кремлевского дворца: дуэль режиссеров

Два самых известных российских оперных режиссера — Дмитрий Черняков и Дмитрий Бертман — в один день выпустили по крупной премьере. Постановки опер «Воццек» А. Берга (1917) и «Царица» Д. Тухманова (2005) представляют два диаметрально...

Два самых известных российских оперных режиссера — Дмитрий Черняков и Дмитрий Бертман — в один день выпустили по крупной премьере. Постановки опер «Воццек» А. Берга (1917) и «Царица» Д. Тухманова (2005) представляют два диаметрально противоположных направления в музыкальной режиссуре.

«Дима» Бертман и «Митя» Черняков — последнее поколение оперных режиссеров, заслуживающих внимания. Оба выпускники ГИТИСа, с одной стороны, наизусть знающие советские постановки Бориса Покровского, с другой — наперегонки пожирающие и переваривающие все интересное, что появляется в мире.

Только они двое (да еще драматический режиссер Лев Додин) высоко котируются как постановщики опер на Западе, всеми силами спасающем дорогостоящий анахронизм — убитую рутиной оперу, которой, кажется, уже не догнать своей былой славы.

Первая премьера сезона в Большом театре — «Воццек» в постановке интроверта Чернякова — это авангард 90-летней давности. Задача для режиссера невыполнимая. Сюжет пессимистичный: денщик в провинциальном гарнизоне, существо вечно унижаемое и чуть тронутое умом, зарабатывает три гроша в день, чтобы содержать свою сожительницу Мари и ребенка. Когда она ему как-то похабно изменяет, он окончательно сходит с ума, убивает ее, а сам топится. Их ребенок остается один-одинешенек на белом свете.

Черняков давно мечтал (точнее, даже и не мечтал!) поставить «Воццека» — опера считается единственным в своем роде шедевром и обязательна для каждой крупной мировой сцены, а в Большом никогда не шла. Куда было всунуть безумного денщика между какой-нибудь «Иолантой» и «Щелкунчиком»!

Сейчас, в момент творческого кризиса главного театра страны, Чернякову, вероятнее всего, предложили карт-бланш. А он в ответ заявил «Воццека». Куда было деваться? Все-таки Черняков, а в пару ему дирижер Теодор Курентзис — это имена, на которые идет молодой зритель. Идею поддержал новый музыкальный руководитель театра композитор Леонид Десятников.

Музыка запредельной сложности (строптивый оркестр Большого театра лег под Курентзиса как шелковый и показал мировой класс). Три действия без антракта. Истеблишмент без буфета. Но команда вся умная, потому и пиар-кампания была беспрецедентной: блог в ЖЖ, презентация постановки для всех желающих (с улицы!), завлекательная афиша.

Итог: в спектакле никакого австро-венгерского налета, где и когда происходит действие — не важно. 12-квартирный дом в разрезе, и в каждой клетушке неторопливо копошатся похожие друг на друга семьи: пьют чай, смотрят телевизор, читают газеты, бессмысленно глядят в окно. Некто Франц Воццек — так же небогат, как все тут, и еще беднее, и у него нет никаких надежд. Видимо, клерк. Подрабатывает, потакая прихотям мелких извращенцев: один хочет видеть его в трусах; другой, вообразивший себя доктором в поисках рецепта бессмертия, заставляет его есть только бобы… Люди вокруг слоняются по жизни (не скажешь даже, что прожигают — не на что).

Единственное, что ее оживляет, — экран телевизора или видео. Почти постоянным фоном — то теннис, то футбол (спортивное поле — тут единственное зеленое пятно).

Ежедневно люди большей частью своих мозгов — в виртуальном пространстве. Овеществление этой поистине ужасной мысли никогда еще на нашей сцене не достигало такой назидательности. Что бы ни случилось в быту — все меркнет перед калейдоскопом из политиков, кинозвезд, рекламы и кадров каких-то дурацких боевиков. Поэтому тихого убийства в одной из клетушек никто не заметил. Даже сын этих несчастных родителей, продолжающий прыгать перед плазменным экраном с пультом, управляя виртуальными автогонками. Вот, собственно, и все.

У спектакля большой минус — увы, и мы тоже как-то не очень жалеем Воццека, хотя эта опера, по выражению Десятникова, «беспрецедентно сострадательное оперное произведение». На главные роли приглашены отменные певцы — американка Марди Байерс (Мари) и австриец Георг Нигль (Воццек). Нигль до того хорош и тонок (его Воццек явно тоньше всего окружающего мира), что в других постановках этой оперы, возможно, и рыдают.

Но у нас в Большом все было сурово: Черняков повернул дело так, что умный зритель думал о себе. И внутренние слезы тут же как-то привычно иссыхали. У нас не наплачешься.

Некоторые прямо во время действия лезли по ногам к выходу и, не стесняясь, скрипели: «Жуть какая!»

Зато какая красотища и умиление в тот же час были в Кремлевском дворце на премьере тухмановской «Царицы»! В фойе — фарфоровые шкатулки по 3000 и тарелки по 2000 специально к спектаклю. Казалось бы, жди пошлятины!

Но легкий дар экстраверта Бертмана, умение завести артистов своей «Геликон-оперы», как тугую пружину, превратили заведомый китч в спектакль неведомого жанра.

После «Норд-Оста» у нас не было такой крупной попытки создания своего, так сказать, почвенного, музыкального представления с серьезным сюжетом. Что получилось? Оперетта? Мюзикл? Шоу? Наглядное пособие, как ловко сварганить мелодичную поделку, где попса смешалась с Чайковским, Мусоргским и немножко Моцартом?

Арии Екатерины, ее ансамбли с любовниками сменяются массовыми народными сценами и шикарными дворцовыми балами, квазимолитвы — веселыми опереточными номерами. Пожалуй, это все же не опера. Да и в зале, в конце концов, не Владимир Мартынов и не Владимир Кобекин. В зале — Евгений Крылатов и Александр Журбин.

Организаторы этого дорогостоящего мероприятия с великодержавным привкусом должны поклониться не только режиссеру. Художники Татьяна Тулубьева (костюмы) и Игорь Нежный (сценография) с большим вкусом одели и обставили эпоху Екатерины Второй. Оркестром мастерски и на полном серьезе дирижировал молодой Константин Чудовский.

Три возраста Екатерины пели три певицы. У Марии Максаковой — голливудская внешность и длинные ноги, что позволило сразу включиться в спектакль дорогостоящим рядам партера. Правда, пока у нее лучше всего получается фраза: «Теперь ступайте, граф!» Убедительнее была «средняя» Екатерина — Елена Михайленко.

И все же действие развивалось как-то ходульно, пока на сцене не появилась Ксения Вязникова (царица уже седая, с палочкой), которая, несмотря на все «мелодии и ритмы эстрады», создала запоминающийся образ самой одинокой женщины в России. В кошмарном партсъездовском зале-ангаре благодаря двум гигантским экранам по обе стороны сцены удалось разглядеть, как очередной фаворит, привычно протягивая кисть, пальцем попадает точно в перстень, только что снятый Екатериной с собственной руки…

И если Чернякову концовки оперных спектаклей даются туго, то Бертман в этом деле мастак. «Царица» заканчивается тем, что Екатерина восходит на пьедестал классического питерского памятника, на нижнем ярусе которого застывают «живыми картинами» ее соратники, только лица их уже выкрашены «чугунной» краской. Так помпезность, будучи в одном шаге от вампуки, превращена в легкий и трогательный фокус.

Итак, столица увидела две огромные работы, которые никак не хотят стоять рядом. Четыре «ц» в бесконечных спорах: «Воццек» и «Царица». Как тут не поцокать языком: ай да Митя, ай да Дима!