БЕЗОТЦОВЩИНА ФРАНКЕНШТЕЙН

КИНОБУДКА

Жюри основного конкурса 15-го «Кинотавра» в количестве 15 человек под председательством самого Марка Рудинштейна нарушило традицию и не отметило призом за лучшую мужскую роль Олега Янковского. Президент в этом году, к сожалению, не...

Жюри основного конкурса 15-го «Кинотавра» в количестве 15 человек под председательством самого Марка Рудинштейна нарушило традицию и не отметило призом за лучшую мужскую роль Олега Янковского. Президент в этом году, к сожалению, не снимался. Видимо, от растерянности приз поделили между Ярмольником и Абдуловым — к всеобщему удивлению. Не сразу удалось вспомнить, что Александр Абдулов скромненько сыграл в неудачном фильме Сергея Соловьева «О любви». Но знаменитого артиста, оказывается, до сих пор в Сочи еще не награждали, да плюс у него день рождения. Согласитесь, это по-товарищески.

В реве под кодовым названием «музыка» (за которую держатели всех кабаков еще ответят) мастодонты гуляют свои юбилеи: Данелия на этот раз — 25-летие «Осеннего марафона», Абдрашитов — 20-летие «Парада планет».

Два блестящих, иссеченных шрамами генерала в иконостасе наград прибыли напомнить нам о золотом времени советского кинематографа, который однажды потерял себя в море безвременья, где ни героя, ни идей, ни-слез-ни-смеха-ни-любви, один сумеречный морок высосанных из пальца сюжетов. Все чаще в контексте кинорынка возникает слово «неформат», который означает отнюдь не хронометраж, а рейтинг, кассу, зрительский успех, и все мы знаем, что на поле этих критериев Тарковскому, Параджанову или там Сокурову ничего не светит.

Когда Наташа Королева дает часовую пресс-конференцию лучшим кинокритикам страны, я, сгорая от стыда, бросаюсь в ледяное море, где вою белугой от тоски и страха перед особым цинизмом, что сжимает свою пухлую лапу на горле отечественной культуры и вообще жизни.

Кризис более или менее среднего возраста более или менее очевиден. Талантливые режиссеры теряют голову в продюсерском бизнесе и истощают мозг в сериалах. Шахназаров снимает бездыханного «Всадника по имени Смерть». Абсолютно идиотская вампука про Пушкина — «Черный принц» (где белокаменная Волочкова, которая, несомненно, напишет слово «одухотворенность» с двенадцатью ошибками, играет Наталью Гончарову) освистана даже сочинской толпой на площади.

Большой конкурс «Кинотавра» и так называемое кино на площади, то есть фильмы, конкурса не выдерживающие и потому особо милые сердцу прокатчиков — крупных знатоков народных дум и чаяний, состояли как бы в сводном родстве, словно герои фильма Валерия Тодоровского. Матери разные — собственно художники, разные по уровню таланта, культуры, мастерства и понимания кино. Отец же общий — время, оплодотворяющее все эти индивидуальные клетки.

И какой-то яд, больной ген в крови этого времени отпечатывается в каждом из детей — от совершенно безнадежных дебилов до вундеркиндов. Печать разная — идиотская ухмылка, слюни до полу, аутизм, слепота, глухота или депрессия — шаткое потомство. Тревожное.

Причем наиболее отчетливо это нездоровое, смутное время выражено как раз в фильмах талантливых, в тех пяти-шести работах, между которыми, вообще говоря, и шло соревнование, поскольку остальные 11—12 можно смело выносить за его скобки.

Самым сильным детенышем этого (хочется сказать — «помета», что несправедливо, потому что речь идет хотя и о малочисленных, но настоящих мастерах) — этого, скажем, выводка оказался «Мой сводный брат Франкенштейн». Его Гран-при — второй по значению после «Золотой розы», но приз критики — тоже не кот начихал. Валерия Тодоровского (с тем же самым сценаристом Геннадием Островским) недооценили и в прошлом году. Тогда странного и страстного «Любовника» потеснил крутой Балабанов, сейчас — тоже крутой, хотя и более гуманный Павел Чухрай («Водитель для Веры»).

Сам по себе такой расклад показателен. Даже искушенному глазу жюри привычнее как бы сильный, как бы здоровый и как бы нормальный герой, к тому же выживший в общем мочилове, чем изуродованный, сумасшедший и погибающий. Хотя бесов в душе шофера Виктора немногим меньше, чем в душе «Франкенштейна» Павлика. Просто они другие, попроще, побанальнее, пообыденней.

Павлик — одноглазый ветеран текущей войны (неназванной, но очевидной, ослепившей мальчика не только физически, но, главным образом, морально), попадает в благополучную московскую семью в качестве какого-то неведомого сына. Отец (Леонид Ярмольник, по-настоящему лучшая мужская роль, сработанная на диво филигранно) понятия не имеет о бедном бастарде. О грядущем Павлике возвещает письмо умирающей и напрочь забытой папой Юликом женщины. В доме — небольшая бытовая истерика, однако никто даже не подозревает, какой ужас принесет с собой сводный брат.

Потому что война свихнувшегося Павлика отнюдь не закончена. «Духи» — в двойном смысле армейской фени — преследуют его повсюду. Павлик приходит с миссией: спасти свою новую семью. Заложники ситуации, еще недавно счастливые папа, мама и дети, становятся заложниками в прямом смысле. Вооруженный Павлик увозит их на дачу, где намерен расправиться с «духами» войны. Там-то война и догоняет его.

И мне, в общем, неинтересно, откуда эта милицейская облава, кто сообщил, почему стянут спецназ. Пусть. Главное — что ветеран неназванной и безысходной войны обречен. Что ему не место в этом мире, в этой жизни и в этом времени, которыми он создан и предан, бедное чудовище.

Сила и отличие Тодоровского от всех нынешних заложников времени, сочиняющих кино, — в его конкретных вопросах именно этому времени — и ответах на них. Он снимает жанровое кино с тем же драйвом, что и Павел Чухрай, но в отличие от всех своих собратьев знает, какой именно эпохой он болен. И не боится сканировать эту конкретную боль.

То, что действие «Водителя для Веры» перенесено в 60-е годы, сразу переводит разговор на некий иносказательный уровень. Страна вообще, и власть вообще, и бесы вообще — впрочем, отчетливо голливудского замеса. У большого генерала, командующего сухопутными войсками в Севастополе (роскошный Богдан Ступка), единственная любовь и смысл жизни — дочь-хромоножка. Вера беременна. Генеральский шофер (Игорь Петренко) готов на ней жениться, преисполненный детдомовских амбиций — самому выбиться в генералы. Неотступный особист (дьявольский Андрей Панин) плетет интриги в духе Яго, чтобы выведать у генерала, который костью в горле у органов, кое-какой секрет и урыть могучего командира окончательно. С гибелью генерала и Веры шофер Виктор стряхивает с себя гэбэшную паутину и спасает ребенка. Панин загоняет его в угол, однако щадит. В каждом просыпается то лучшее, что дремало до поры.

Крепко сбито, жутко и трогательно. Чухрай — хороший режиссер, умный и выдумщик большой. Он ловко умеет уходить от времени — как один библейский персонаж, который решил сбежать от смерти в город Самару, а она там-то его и дожидалась. Снимал вроде страшную американскую сказку с хеппи-эндом, как полагается, но никуда не деться от «духов» неизбывного совка, от проклятых его вопросов и теней, которые совсем не хочется тревожить, а хочется, наоборот, забыть, а они лезут и лезут из всех щелей.

Борис Бланк снял театрализованную легенду «Смерть Таирова» — наивный балаган предательства. Сергей Урсуляк скрылся в трифоновскую прозу — «Долгое прощание», стильный черно-белый мир 50-х, холодный и усталый от предательств. Роман Балаян («Ночь светла») погружается в саму метафизику предательства — в глубоко печальный миф об изгоях: слепоглухонемых детях, которых дразнят любовью. Гульшад Омарова («Шиза», приз за дебют в полном метре) сделала хорошее европейское кино на азиатской почве, по-мужски жесткое: подросток попадает в гущу взрослых разборок, где его предают все подряд. Но тут режиссер спохватилась и присобачила «добрую» сказочную концовочку, типа искупительную. Русская шалава и ее казахский приемыш, которого она хотела бросить, но не бросила, встречают пацана из тюрьмы, и, взявшись за руки, втроем идут за солнцем. Лучше бы она этого не делала. Потому что никакая сказка не может скрыть нашей беды: время, от которого мы ждали разнообразных сюрпризов и призов, кинуло нас.

В этот час впечатляющих юбилеев с кем еще связывать надежду, как не с первогодками, дебютантами, чем-то похожими друг на друга, — растерянными, втайне самонадеянными и отощавшими на харчах малого бюджета?

Когда долговязый и нескладный, с лицом, закрытым длинным козырьком бейсболки, Павел Руминов, представляя свою картину «Dead line», принялся вдруг, захлебываясь, в диком темпе, чтобы успеть все сказать, делиться мыслями по поводу кино, застрявшего далеко в 60-х, — в зале сперва смеялись, свистели и топали, потом же прислушались, а после фильма кинулись к пацану, раскрыв буквально объятия. Потому что этот не слишком-то приятный задавака и краснобай — победил. Как можно было сделать почти часовой фильм о муках сценариста накануне сдачи текста, муках бессловесности и пустоты в башке — во-первых, гомерически смешным, во-вторых, бешеным по ритму, в-третьих, закрученным, как самое «криминальное чтиво», в-четвертых, настолько психологически точным, развернутым и полным, — как мог все это смастерить мальчишка 23 лет без режиссера по монтажу, без сценарной подмоги и даже без образования? Ну, опыт клипов. Это не объяснение. Ну, насмотренность. А кто не насмотрен?

Нет, тут, коллеги, другое. Фантастическая степень свободы и на удивление ясная голова. И чувство времени — во всех смыслах, времени экранного и времени биологического, и времени как века, который уже четвертый год как 21-й. «Твоя мать, — говорит заказчик автору, — носила тебя не два месяца и не семь лет, а ровно девять месяцев. Знаешь почему? Потому что — она — уважала — сроки!»

Думаю, жюри конкурса дебютов, отделавшись от Тарантино из Владивостока дипломом, просто растерялось, если не запаниковало, перед работой настолько виртуозной и блестящей, что она легко «убирала» вообще все конкурсы «Кинотавра».

Боюсь, мы все в массе утратили уважение к срокам, то есть к времени. Мы обманываем его и заискиваем перед ним. И время бьет нас за это под дых, и под ребра, и в челюсть — как этого автора, из которого нанятые им же мастера выколачивают мысли, мысли, мысли.

А когда мы перестанем сочинять мифы и легенды и подтасовывать календарь и посмотрим в глаза чудовищ, — может быть, чудовища смутятся и постесняются требовать в жертву героев и детей.