ФОРМАН И СОДЕРЖАНИЕ «КУКУШКИ»

ТЕАТРАЛЬНЫЙ БИНОКЛЬ

Декорация Давида Боровского беспощадна. Блещут белый кафель и стекло — пространство похоже на лабораторную муфельную печь для сжигания отработанного биоматериала. (Конечная цель, само собой, благо человечества.) Хромированные вытяжки под...

Декорация Давида Боровского беспощадна. Блещут белый кафель и стекло — пространство похоже на лабораторную муфельную печь для сжигания отработанного биоматериала. (Конечная цель, само собой, благо человечества.) Хромированные вытяжки под потолком усиливают сходство. Стеклянная клетка медсестры со стальным кружком репродуктора напоминает кассу банка. Телевизоры укреплены на стенах: выпуклые глаза аргусов, мониторы, камеры слежения.

Надзор, наркоз и найтклаб слиты воедино в стекле «государева ока».

Эталонный интерьер эпохи хай-тека. Злая пародия на хай-тек.

Это психушка из романа Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки».

Натурально: спектакль будут сравнивать с фильмом Милоша Формана. Стеклянно-кафельный мир, выстроенный Боровским, подчеркивает, а не прячет сходство.

Бунтаря Макмэрфи в «Ленкоме» играет Александр Абдулов. Мисс Речид, старшую сестру отделения, — Елена Шанина. Благонравного мальчика Билли — Сергей Фролов.

Вокруг них своего рода хор. Приват-доценты и клерки, жертвы острого психоза, выбрали стерильный порядок клиники по доброй воле. Здесь — место слабых в мире сильных. Им обеспечен продуманный комфорт: от электроматраса до электрошока.

Бейсболка Макмэрфи—Абдулова (козырьком назад) и размашистая матросская походочка подчеркивают агрессию бунтаря на фоне кроличьей депрессии прочих.

Сестра Речид Елены Шаниной в первом акте не пугает. Не бледный от затаенного торжества вампир, живущий токами страха и унижения пациентов, — усталая женщина. Слишком привыкшая командовать: работа у нее такая…

Но из стальных вытяжек над сценой ползет белый усыпляющий газ. Декоративный барьер, щелкнув, разворачивается в полноценную решетку. Безумие начинает сгущаться. Седой паралитик с мутным изумлением наблюдает, как охрана превращается в аниматоров: ловкие и бодрые люди с наклеенными улыбками пляшут вокруг его коляски, выпевая Happy birthday. К поручням кресла привязаны розовые шары. Сияющая чистота и сияющая предупредительность делают клинику особо невыносимой.

…Крахмальные халаты, мэйк-ап из «Космо» — медсестрам явно вкатили по кубику «американской мечты», они сами под гипнозом. Охранники в отутюженной форме тоже получили по дозе. Они нравятся себе — бодигарды, ликующей силы частица. Пепельницы больным они приносят в пластике московских официантов. (Тех, которые меняют вам пепельницу после каждой затяжки. И в пристальном сервисе есть что-то нелюдское.)

В клинике час трудотерапии. Пациенты послушно образуют конвейер, мастерят отвратительно ярких, улыбчивых, как персонал, меховых зайчишек (для красоты и веселья в заднице у каждого зверька свисток).

Психушка и Диснейленд, невроз, наркоз и надзор, ласковые голоса и угроза электрошока образуют единый коктейль. Этот шейкер трясут все быстрее — от сцены к сцене.

В дуэте Шаниной и Абдулова, в дуэли сестры Речид и Макмэрфи проступает еще одна сквозная тема «Кукушки»: этим миром рвутся править женщины. Править лицемерно и тиранически. Пунктуальное подавление своеволия похоже на ритуал оскопления.

Макмэрфи — бродяга, игрок, стопроцентный мужик — жить здесь безбедно не научится. Его бунт — форма тайного страха перед сталью и стеклом мира сестры Речид.

Самую сложную партию ведет Сергей Фролов. Его персонаж похож на прежних героев (не столько на шута Балакирева, сколько на чучело из школьного чулана в растерзанной ушанке, которое выкрикивает «Птицу-тройку» в ленкомовской вариации «Мертвых душ»). Но роль в «Затмении» демонстрирует высший пилотаж.

Благонравный, трусоватый, смешной девственник Билли ласково и неумолимо воспитан мамой (задушевной подругой сестры Речид). Он уже соответствует тайному идеалу этих дам: операция психологического оскопления, кажется, проведена в детстве.

Опутанный сетью запретов, Билли изнывает от «зова плоти» и страха перед женщиной. От отвращения к себе, от желания навеки забиться в медикаментозный уют психушки — и омерзения перед собственной трусостью. Боится зеркала (классический симптом отлично сыгран Фроловым). Плачет вслух, подвывая и взлаивая. (Толстые щеки краснеют, тело готово принять позу зародыша.) Восторженно, как сирота-инфантил (каковым и является), трусит за «настоящим мужиком» Макмэрфи, ловит его слова.

Длинная сцена «лечения мальчика» при посредстве оторвы Кенди (Анна Большова), призванной Макмэрфи на помощь по сходной цене, — пластический этюд соблазна, страха, инфантильных комплексов, полного преображения после «инициации».

Сцена борьбы за душу и тело Билли между Кенди и сестрой Речид — самая сложная и лучшая в спектакле.

Билли заплатит «за свободу». Разорванный между шальным праздником воли и елейно-неумолимым порядком, полоснет по горлу стеклом.

На сцене неумолимо белый кафель, никель и стекло тонут в сумерках, бреде, всхлипах. Ленкомовский гротеск растворяется в многослойной, многосложной игре. Порядок и бунт, самоистязание «групповой терапии» и праздник непослушания равно беспощадны к мирным пациентам. Делить их на «овощей» и «тех, кто выпал из гнезда»? Или на лидеров, стоящих друг друга, вечно пребывающих в схватке за души, — и законопослушную паству в казенных пижамах? Намного ль воля Макмэрфи лучше трудотерапии сестры Речид?

А нет ответа. Этим-то спектакль «Затмение» и хорош.

Для автора Кена Кизи в начале 1960-х Макмэрфи был вполне своим парнем. Ветеран Кореи, безбашенный подопытный в клинике, где изучали терапевтические свойства ЛСД, он вынес именно оттуда свою первую книгу. Роман вышел в 1962-м — еще в благонравной стране Оз, где строительство общества потребления выглядело весело и невинно, как комсомольская свадьба мэнээсов в Черемушках.

Билли, мамин сынок, был среди читателей скорее правилом, чем исключением.

Успех «Пролетая над гнездом…» позволил Кену Кизи и созданной им «общине проказников» помочь всем Билли Американского континента. Они колесили по США на безумном автобусе, расписанном кислотными красками. Из старого динамика на крыше гремел «Мистер Тамбуринщик» Боба Дилана. Они проповедовали на площадях — чуть не в каждом городке еще один новообращенный юный клерк залезал в автобус, с омерзением сбросив путы мамы-папы, дресс-кода, льготного кредита и церковного хора.

Кое-кто из них и вправду заканчивал свой «дао свободы» в придорожных психушках.

О свободе, распаде, безумии Кена Кизи и присных его позже написан замечательный документальный роман — «Электропрохладительный кислотный тест» Тома Вулфа. (Он вышел и у нас в 2002-м. Кто не читал, лишил себя четырехсот блестящих страниц.)

…В грязно-зеленых стенах клиники развитого социализма (с облупленной эмалью больничных ведер с красными надписями «ХЛЕБ», «КАША», с перочинной клинописью «Искусство выживания принадлежит народу» на дверцах тумбочек) нас, помнится, берегли от романа Кена Кизи и от фильма Формана. Но там были свои праздники непослушания: Форман иногда шел в ЦДЛ или в к/т «Перекоп» 45-й дачной зоны.

(Книгу Кизи в блестящем переводе Виктора Голышева издали лишь в конце 1980-х.)

Почему «Кукушке…» не дозволяли перелет в СССР? Из-за эмиграции Формана? Из-за неизбежного сравнения закрытого мира «овощей» и невротиков — с твердым распорядком Большого Брата, который знает-как-надо?

Хотя для Кизи и команды его кислотного «Летучего Голландца» враг явно был внутренним. Вот этот — с «групповой терапией» ТВ и кляпом «Сникерса» наготове.

Теперь ворона им. дедушки Крылова выронила сыр. Взамен получила «Чи-и-из!».

Нас скопом перевели в другую клинику. Совсем иной психиатрической школы.

Она платная. Куда комфортабельнее (для части пациентов).

Но притча о групповой терапии и «выпавшем из гнезда» стала только ближе.