Вот как определяет обязанности боцмана Морской устав позапрошлого века: «Боцман должен знать имена всех матросов и унтер-офицеров, их способность и познания в морском деле, наблюдать за их поведением, знать производство такелажных работ,...

В

от как определяет обязанности боцмана Морской устав позапрошлого века: «Боцман должен знать имена всех матросов и унтер-офицеров, их способность и познания в морском деле, наблюдать за их поведением, знать производство такелажных работ, подъем тяжестей, постановку и спуск рангоута, уборку якорей, все касающееся до вооружения корабля, компас, управление рулем и парусами на шлюпках при всяких обстоятельствах, основы леерного сообщения с берегом и подводку пластыря под пробоину. Боцман, если на корабле их несколько, стоит вахту; место его — на баке».

Многие ли из нас способны сегодня столь же основательно изложить суть того, чем они занимаются в жизни? Многие ли могут столь же точно сказать, где их место?

Н

а день рождения я получил подарок от друга, только что вернувшегося из Лондона, — небольшой вишневый мешочек с тугим шнурком Я аккуратно потянул шнурок и вытащил из мешка тяжелую плоскую коробку. О, это была удивительная коробка — я понял это сразу! Ее темное дерево, выражаясь языком романов, ласкало взор, скругленные углы крышки были сделаны с мыслью о пальцах человека, который возьмет ее в руки, а овальная плашка, закрепленная двумя заклепками, сияла глянцевым золотом. На плашке был вытеснен якорек с канатом и стояло: Officer Bosuns Call. Я с предвкушением потянул крышку...

В выдолбленном углублении лежала изящная вещица — желтая с медным отливом трубочка с шариком на конце, опутанная цепочкой. Я достал вещицу, распустил цепочку — и поднес к губам. Дунул — и в волнах терпкого запаха, исходящего от коробочки и мешочка — запаха сандалового дерева, сладковатого табака, колониальных товаров и Индийских морей, — прозвучал подлинный звук британской боцманской дудки!

Этот звук некогда несся над просторами Индийского океана, над узкими проливами Молуккских островов. Под этот звук британские крейсеры входили в порт Бомбея, и под этот посвист лезли на мачты самого быстрого в мире парусника «Катти Сарк» матросы из Нью-Гэмпшира. Британская боцманская дудка, современница адмирала Нельсона и Джозефа Конрада, — вещь, в которой сохранились звук и трепет ушедших веков.

Прежде эта штучка была не одинока в мире. Прежде мир был иной — абсолютно иной. Еще век и полтора назад подлинностью и неповторимостью была исполнена жизнь каждого человека на земле, кто бы он ни был, — жизнь британского моряка, стоявшего на широко расставленных ногах на качающейся палубе судна, и жизнь русского барина, пьющего настоянную на смородине водку из зеленоватого штофа, и жизнь французского пижона, примеривающего перед зеркалом высокий шелковый цилиндр. Человека в те времена можно было убить или уморить голодом, сослать в Сибирь или на Кайенские острова — но у него нельзя было отнять подлинность жизни, которая выражала себя не только в приключениях и обстоятельствах, описанных Дюма, не только в характерах и нравах, воспетых Тургеневым, но и в вещах, сопровождавших человека от начала жизни и до ее конца.

Человек проводил младенчество в соломенной люльке и кончал жизнь в дубовом гробу. Человек поднимал бронзовый подсвечник и чувствовал его вес, писал любовные письма белым гусиным пером и помнил в этот момент и о гусе, и о ножках красавицы. Эту подлинность жизни еще можно увидеть — пойдите посмотрите на нее в музей, где выставлены вещи прошлых эпох. В литературном музее на Петровке я стоял как-то раз в восхищении перед портфелем баснописца Ивана Андреевича Крылова — большой, массивный, из черной потрескавшейся кожи, с металлическими серебряными застежками, он был солидной статью похож на своего хозяина, любившего съесть на полдник три тарелки сладкой гурьевской каши... В другой раз, в букинистическом на Тверской, я нашел и купил томик в коричневом переплете с золотым тиснением — энциклопедию святых, изданную на латыни в восемнадцатом веке. Я не такой уж знаток латыни, чтобы покупать на ней книги, — но переплет и страницы толстой шершавой бумаги очаровали меня.

Вещи тех времен были наивны и прекрасны — они, пережив своих хозяев, сохраняли на себе следы их пальцев, царапины, порезы. И в сломанном замке крыловского портфеля было что-то, заставлявшее щемить сердце, — замок помнил пальцы толстяка-баснописца, портфель помнил его отдышку и тяжесть большой опухшей руки... А в томике, отысканном на дальней полке букинистического, я потом нашел — между трехсотой и триста первой страницами — засушенный темно-красный листок смородины. Сколько лет он там пролежал? Кто его там забыл? И кто теперь, в наше время, читая детектив в метро, закладывает страницы листиками смородины? Теперь в ходу пластмассовые закладки, украшенные рекламой пива.

Да, с тех пор, как люди свистели в боцманские дудки, носили тяжелые портфели из свиной кожи и читали книги в кожаных переплетах с золотым тиснением, прошло время — много времени, — и вот мы очутились в мире, где полным-полно искусственных красот. Мы живем в мире подделок. В нашу речь злобным карликом все время вмешивается словечко якобы: поющий под фонограмму якобы певец, раскрученный издательством якобы писатель... Нас сопровождают по жизни пластмассовые цветы, пластмассовая бумага и кольца из пластмассы. Из пластмассы сегодня можно сделать все, что угодно — стул и стол, тарелку и ложку, автомобиль и самолет, котлету и колбасу. И даже женскую грудь.

Человек, живущий в пластмассовом мире, приговорен к счастью — он не знает горечи утрат. Фарфоровую тарелку мейсенского завода можно было разбить и затем плакать о потере — ведь с этой тарелки в начале прошлого века ел киевские котлеты ваш прадедушка; у деревянного стула, который вы унаследовали от бабушки, в конце концов отваливалась ножка, и приходилось мазать ее клеем и вставлять в гнездо — нельзя же выбросить старого друга на помойку... Вещи были материальным выражением чувств, якорями души во внешнем мире. Они были смертны и тем походили на нас. Все это теперь отменено: массовое производство способно заменить любую вещь на точно такую же — эрзац-посуда и эрзац-бессмертие к вашим услугам.

Сущности в наш век стали неуничтожаемы — с помощью пластмассы и цифровых технологий их можно воспроизводить бесконечно. Потерять ничего нельзя, любая мелочь претендует занять свое место в вечности, и каждый идиот способен обеспечить себе бессмертие с помощью домашней странички в интернете. Время лишилось своего главного свойства — оно разучилось скрывать и уносить. От Катулла осталось сто тринадцать стихотворений, остальные утеряны. От Евтушенко останется четыре тысячи тринадцать или сколько там он их напишет, все сохранит король цифровой цивилизации — сияющий лазерный диск.

Свисти, британская боцманская дудка, давай свисти...