Почти референдум

На не признанном властями референдуме 1,86 миллиона каталонцев из пяти миллионов избирателей выступили за отделение от Испании. Противники посчитали голосование незаконным

Городок Эль Папьоль под Барселоной по-субботнему тих: все четыре тысячи жителей, кажется, отдыхают дома. Кричат петухи, дети катаются на скейтбордах по круто уходящей вниз улице, как по горке, — ровных улиц в Эль Папьоле нет. Только флаги независимой Каталонии на балконах и в огородах, а еще плакаты «Хотим новую страну сейчас» напоминают о том, что уже завтра голосование за независимость.

Строго говоря, голосование это ничего не меняет. Как известно, 9 ноября планировался каталонский референдум, который с санкции каталонского парламента готовили год. Но в апреле парламент Испании «дорожную карту» каталонцев не признал, а затем и конституционный суд подтвердил — голосование незаконно. По конституции Испании, вопрос о суверенитете должна решать вся страна, а не отдельная ее часть. То есть референдум если и может быть, то всеиспанский. Но отменить голосование совсем значило бы сдаться, так что президент Каталонии Артур Мас объявил о проведении неофициального опроса, «общественной консультации». Каждый день в 10 часов вечера барселонцы открывают окна и стучат по кастрюлям в знак протеста против запрета референдума: звон стоит по всему району.

«Значит, конституцию надо менять, если она мешает работать демократии», — пожимает плечами Нурия, местная жительница. Ей за 40, она менеджер отеля — и активист движения за независимость. В маленьких городках и деревнях настроения за независимость еще более распространены, чем в многоликой Барселоне. За последние несколько лет эти настроения резко стали популярнее — с тех пор как в 2010-м конституционный суд отменил 14 статей автономного статута Каталонии. В частности, каталонцам запретили называть себя нацией и урезали финансовую автономию региона. «Если бы испанские власти предложили нам столько же суверенитета, сколько есть у Страны басков, несколько лет назад это было бы отлично. Но сейчас они переступили черту. Теперь мы не согласимся на меньшее, чем своя, отдельная страна», — это мнение я слышу от каталонцев раз за разом.

В кафе вваливается большая компания и галдит так, что мы перестаем слышать друг друга. «Испанцы», — кивая на них, ухмыляется Альберт, муж Нурии. Себя супруги испанцами не считают: «Каталонцы — более спокойная нация, средиземноморская. Мы не такие страстные. Корриду, например, не любим».

Корриду в Каталонии несколько лет назад запретили, чем Нурия довольна: «Это слишком жестоко для XXI века, и вообще не наше развлечение: на нее в Каталонии только туристы и ходили». Рассказывает про «наше» исконное развлечение: кастели, «человеческие башни» высотой до восьми-девяти тел, которые люди строят, забираясь друг другу на плечи. Участвуют в строительстве «башни» иногда до ста человек, и если хоть один подведет, упадут все, рассказывает Нурия. В этом, по ее словам, выражен национальный характер: «Мы умеем организовываться и помогать друг другу».

^{Фото автора}

«Кастели выбрали символом каталонской нации лишь два десятка лет назад, до этого башни строили только в Таррагоне — одном из четырех регионов Каталонии, а теперь обычай распространили на всю Каталонию, и говорят, что это сплачивает нацию», — усмехается урбанист-географ Алекс, каталонец, чьи родители родом из других испанских регионов. На «общественном опросе» он решил ответить «да» на первый вопрос: «Хотите ли вы, чтобы Каталония была страной?», однако на второй вопрос: «Хотите ли вы, чтобы эта страна была независимой?» — Алекс дает отрицательный ответ.

Испания не дает нам быть собой, повторяют мне каталонцы. «У нас с Испанией действительно одна история, но мы больше не хотим совместной истории, — говорит Альберт. — Каталонцы всегда были мирным народом, в отличие от басков, мы искали демократический путь. Может, поэтому Испания нас и не слушает».

Историческая обида на Испанию — одна из причин, почему каталонцы хотят независимости. Сторонники и противники референдума не могут договориться, была ли Каталония до испанского завоевания в 1714 году независимой или просто частью другой страны — королевства Арагон. Более свежие травмы еще важнее — во времена диктатуры Франко каталанский язык был запрещен, все культурные особенности подавлялись. До сих пор, когда футбольный клуб «Барселона» выигрывает у мадридского «Реала», болельщики считают, что «победили проклятых франкистов»: во времена диктатуры стадион «Камп Ноу» был едва ли не единственным местом, где можно было свободно говорить на каталанском. Впрочем, в нынешней Каталонии все вывески, указатели и меню — на каталанском (а чаще на двух языках), а на улице испанская и каталанская речь звучит одинаково часто. Но сейчас даже отсутствие двуязычных вывесок в Мадриде воспринимается как притеснение: вот в Канаде, говорят каталонцы, два государственных языка, в Швейцарии вообще четыре. В Испании, впрочем, де-юре тоже четыре государственных языка, но все, кроме кастильского (он же испанский), имеют распространение только в отдельных регионах.

^EPA

«В Средневековье в Испании были диктатура и угнетение, а у нас — джентльменское соглашение народа с королем, — вспоминает доиспанские времена Жозеп, один из 40 тысяч волонтеров, которые готовят опрос по всей Каталонии. — Мы много раз пытались договориться с Испанией: в 1871-м республика закончилась военным переворотом. В 1914-м мы выгадали немножечко автономии, но она продлилась только 10 лет. В 1931-м наши просьбы о самоуправлении закончились гражданской войной и приходом Франко. А когда диктатор умер, мы опять-таки получили автономию только на бумаге. Все, хватит».

Жозепу 65, и он помнит, как в детстве ему настрого запрещали говорить на каталанском на улице — только дома. Отец не мог внятно объяснить почему — боялся, что ребенок проболтается в школе, а его обвинят в антифранкистской пропаганде.

По первому образованию Жозеп — политолог, по второму — экономист, но после выхода на пенсию времени для гражданской активности полно, так что он каждый день работает в агитпалатке — их около двадцати в разных районах Барселоны. Главная цель палаток, впрочем, даже не агитация: людям нужно сообщить, куда идти голосовать 9 ноября. Участки расположены не там, где обычно: здания школ оказались недоступны, так как принадлежат федеральным властям. Каталонские власти — а большинство в местном парламенте у партий, выступающих за отделение, — в ответ предоставили муниципальные здания и открыли сайт, где каждый избиратель может по месту своей регистрации определить нужный участок. В остальном же, чтобы не нарушать закон напрямую, организацию голосования переложили на плечи общественных организаций: «Каталонскую ассамблею» и Omnium Cultural. В том числе и финансово: в каждой агитпалатке продают значки, брелоки и футболки с символикой независимой Каталонии, собирая деньги на голосование.

— Я пожалуюсь на вас в полицию! Вы нарушаете закон! — кричит волонтерам седая женщина с сумкой-тележкой, проходя мимо палатки. И, действительно, движется в сторону районного муниципалитета. Выходит оттуда через пять минут, сердитая: ей ответили, что все согласовано с властями. «Сказали: даже если я напишу на них бумагу, ее отложат в долгий ящик. Они все заодно!» Женщина объясняет, что и сама чувствует себя «очень даже каталонкой», но все разговоры об отделении — просто обман. «Мой дед был историком, так что я точно знаю, никогда Каталония не была независимой. Этими историями только маленьких мальчиков обманывают. Даже наш флаг пришел к нам из Арагона».

Во время начавшегося в 2009 году кризиса актуализировалась экономическая составляющая каталонского протеста: первым делом все сторонники независимости объясняют мне, что богатая Каталония отдает заработанное в Мадрид, но не получает из столицы достойных денег на образование, здравоохранение и благоустройство. «Это очень эгоистично. В современном мире естественно, что более богатые платят больше и помогают слабым. А популисты во время кризиса говорят людям: брось своих соотечественников и лучше сам богатей», — говорит мне Жуан Арза, представитель объединения Sociadad Civil Catalana (SCC). Движение выступает против каталонского сепаратизма. Лидеры, уверены они, не рассказывают людям обо всех последствиях независимости — а прежде чем получить право на высказывание, люди должны реализовать право быть информированными. Артур Мас «забывает» о том, что независимая Каталония окажется вне Европейского союза: Испания точно наложит вето на вступление «непокорных» в ЕС. Нарушится торговля с Испанией, Каталония окажется вне Шенгенской зоны, исчезнет евро, рухнет вся экономика. Но и это полбеды. SCC провозглашает себя борцами с национализмом, который стоит в авангарде движения за отделение. «Националисты занимаются социальной инженерией: пытаются построить новую нацию. И строят они ее на тезисе: «Мы больше европейцы, мы лучше, чем жители других областей Испании». Такое нельзя говорить без последствий: исчезнет эмоциональная связь с остальными испанцами», — продолжает Жуан.

Фото автора

Член SCC Маркус Пукник не каталонец и даже не испанец: много лет назад он переехал в Барселону из Германии. Для него борьба с национализмом — дело личное: в нем есть словенская кровь, а во время конфликта в Югославии он работал в Боснии журналистом.

«Я видел самое ужасное, к чему может привести в смешанном обществе доведенный до крайности национализм. Тут до этого не дойдет, но и здесь общество пестрое, а национализм ищет чистоты. Я даже не против независимости Каталонии как таковой — мне не нравится способ, с помощью которого они хотят ее достигнуть. Здесь сепаратизм — продолжение национализма»,— объясняет Маркус.

Главный аргумент у противников независимости такой же, как у испанских властей — опрос незаконен и против конституции.

Правда, выясняется, что по другую сторону баррикад тоже борются именно с национализмом. «Это мы националисты? А испанские власти не националисты? Это ведь они пытаются всех унифицировать, они считают, что границы страны священны и неделимы, и не важно, что думают люди!» — удивляется Нурия. «Я сегодня здесь, чтобы бороться с фашизмом, — провозглашает мужчина средних лет на финальном митинге кампании «Да—да» за два дня до выборов. — В Испании у власти дети тех самых фашистов, что были при Франко. У нас не было Нюрнбергского процесса, никто не извинялся за содеянное, как в Германии».

Около десяти тысяч человек собираются вечером возле площади Испании. Это ерунда по сравнению с миллионными митингами 2010-го и живой цепью в Каталонии в 2013-м, и все же почти весь вагон метро выходит на станции «Площадь Испании». Люди, завернувшиеся в желто-красные полосатые флаги, смеются, когда в метро объявляют станцию Espanya — в Испанию им как раз не надо.

Все — и сторонники, и противники независимости — уверяют, что этот опрос не сеет раздора между друзьями и родственниками. Как было, так и остается: девушка-каталонка обращается к любимому человеку на родном языке, он отвечает ей на испанском, и это не портит их отношений. И все же мужчина, пришедший проголосовать с двумя маленькими сыновьями, отказывается называть мне свое имя, признаваясь, что проголосовал «да—нет», то есть за самоуправление, но против независимости. «Моя жена за независимость, — сообщает он. — Нет, мы из-за этого не ссоримся! Нет, не важно, как меня зовут». И детский хореограф София соглашается со мной поговорить только при условии, что я изменю ее имя, хотя я объясняю, что ее друзья-independentista вряд ли прочтут газету на русском. София приехала в Каталонию из Венесуэлы — ее семья бежала от режима Чавеса. В школе ее дразнили за то, что она не знала каталанского: София честно старалась выучить язык, но когда в речи проскальзывало испанское слово, одноклассники кричали: «На каталанском, пожалуйста!» Неприязнь у Софии вызывают как раз не националисты — их она особенно не замечает — а радикально-левые сепаратисты, те, кто вешает рядом флаги Каталонии и СССР. Недавно группа «революционных сторонников независимости» проводила конференцию в поддержку Донецкой народной республики. Туда пришли рассерженные барселонские украинцы, и для одного из них дело кончилось комой.

Фото автора

В день голосования ждали вмешательства полиции, специальные волонтеры-силовики охраняли участки утром от возможных нападений, но страхи не оправдались. Единственная провокация — кибератаки на телефоны организаторов опроса: шли тысячи звонков, так что телефоном нельзя было пользоваться. К избирательным участкам — от нехватки площадей — очереди, урны — от нехватки средств — картонные, бюллетени распечатаны на принтере. Однако член комиссии следит за урной и открывает щель для бюллетеня только тому, кто уже предъявил документы и зарегистрировался: каждого избирателя заносят в специальную компьютерную программу, чтобы нельзя было голосовать несколько раз. Как объясняла глава Omnium Coltural Мюриэль Казальс: «Мы, организаторы, сами же заинтересованы в том, чтобы все прошло наилучшим образом и получился наиболее точный результат».

Волонтер Адриа как раз следит за тем, чтобы никто не засунул в урну ничего лишнего. Последние годы молодой медиааналитик работал в США, но решил, что самое время вернуться домой, когда тут творятся исторические события. «Как наше движение может быть этническим, если в 1980 году из-за миграции половина жителей Каталонии родилась за ее пределами? — объясняет мне он. — В Каталонии почти у всех есть родные в Испании. Просто эти люди и их дети теперь хотят тоже быть каталонцами». Его слова неожиданно подтверждает пришедший на избирательный участок Денис, банкир из России, который уже 15 лет живет в Барселоне. Он тоже independentista, хоть и иностранец.

Политолог и экономист Жозеп весь день выборов тоже работает в комиссии — жалуется, что даже пообедать не успевает: когда речь о волеизъявлении, уже не до сиесты. Участок расположен в библиотеке института. Такого шума библиотечный зал, наверное, еще не знал: каталонцы строятся в очереди, обнимаются с соседями, почти все фотографируются у урн. Противники референдума в большинстве своем просто не признали опрос законным и не пришли голосовать — и это главная претензия к репрезентативности неофициального голосования. Хотя по твиттеру гуляет множество фотографий людей, пришедших к урнам с испанскими флагами и даже в футболках мадридского «Реала». «Что нет гарантий подсчета — это циничный аргумент: так говорят те, кто и запретил нам устроить все нормальным образом», — заявила Казальс.

«Вопрос сейчас даже не в независимости, — объясняет мне Жозеп, когда непрерывный поток голосующих на минутку ослабевает. — Вопрос в демократии. Мы хотим, чтобы проголосовали все, и сторонники, и противники, хотим знать настоящее мнение Каталонии. А они не хотят, чтобы голосование вообще состоялось».

^EPA

Общие результаты опроса стали известны только ночью: более 80% проголосовавших за независимое государство, «да—нет» ответили 10% пришедших, а «нет» — 4,5%. Но важно было не это. За полчаса до завершения голосования по каталонскому телевидению объявили явку: 1,97 миллиона на 6 часов вечера, то есть за два часа до закрытия участков. Всего в Каталонии 5,5 миллиона избирателей. Волонтеры на участке, услышав эту цифру, вопили: «Есть два! Два миллиона!», хлопали и обнимались. Позже стало известно, что рубеж в два миллиона превысило и количество людей, ответивших «да» на первый вопрос (то есть выступивших за государственность Каталонии). Из них 1,86 миллиона проголосовали за отделение, а 232 тысячи ограничились расширением автономии региона.

Никто точно не знает, что будет дальше и как этими цифрами можно склонить испанское правительство к диалогу. Лидеры пока воздержались от конкретного обсуждения будущего, заявив только, что с этого дня каталонцы оказались в другой, свободной стране. Но теперь за спинами Адриа, Жозепа и организаторов опроса стоят два миллиона избирателей, и Испания, уверены они, точно не сможет сделать вид, будто ничего не было.