БОБ БЕЗ ПРАВИЛ

ВОЛЬНАЯ ТЕМА

Привет, соавтор.Тут дней через несколько во МХАТе Гребенщиков представляет новый альбом — «Беспечный русский бродяга» (в варианте концертной программы, собственно, «брадягга» — это что, и БГ заражен вирусом удафф.комовского новояза?)....

Привет, соавтор.

Тут дней через несколько во МХАТе Гребенщиков представляет новый альбом — «Беспечный русский бродяга» (в варианте концертной программы, собственно, «брадягга» — это что, и БГ заражен вирусом удафф.комовского новояза?). Знаешь, я вдруг ощутил в себе желание пойти и послушать. Желание неожиданное — это ведь давным-давно «не мое», увлечение «советской народной электрической музыкой» осталось году в 90-м, когда можно было на рижском концерте Цоя уораться до ангинного сипа…

Наверное, дело в том, что Борис Борисыч — один из своей ностальгической обоймы, рок-гуру перестроечного призыва — вызывает у меня внимательное уважение. Которое со временем скорее крепнет, чем наоборот.

Время ведь для рок-музыканта — материя ключевая. Рок-музыкант — прибор с ограниченным сроком службы: слишком много энергии прокачивает он через себя, а это разрушительная штука. Даже в «штатном» режиме — а уж тем более в переломные моменты, когда к этому «каналу» подключаются посторонние сущности — социально-, так сказать, экзистенциальные. На веку рок-музыки это случалось, когда мир хотел измениться — и использовал ее в качестве инструмента: рок с его проникающей способностью и «зоной покрытия» для этого годится отлично. Тогда напряжение в сети подскакивает в разы, и приборы либо перегорают к чертям, либо вынужденно перекомпоновываются — чтобы выжить.

На Западе таким временем были 60 — 70-е. И десятилетия спустя те из рок-идолов, кто не загнулся от овердозы, не захлебнулся блевотиной в алкогольной отключке, не попал в автокатастрофу, не помер ввиду летального износа всех систем организма, эт цетера, отформатировались в мультимиллионеров, сменивших иглу и «герыч» на иглотерапию и витаминные коктейли, а тело истязающих не хаотическим сексом с «группиз», но йогой и фитнесом.

В России «часом Ч» для рока стала, конечно, перестройка. Через полтора десятка лет отечественный мартиролог — от Башлачева, Майка и Янки до Толика Крупнова — позволяет не ударить в грязь лицом перед иностранцами; уцелевшим же ветеранам в силу особенностей национального быта малина а-ля Джаггер или Боуи не светит, так что они демонстрируют впечатляющий спектр мутаций на любой вкус.

Можно, как Макаревич, устаканиться в милого продвинутого буржуа, знающего толк в кулинарии и дайвинге. Можно, как Бутусов, адаптироваться к комильфотному поп-мейнстриму и петь про девушку-по-городу (не путать с девушкой по вызову). Можно, как Кинчев, удариться в православную конкисту, на фоне вчерашних пентаграмм и буйных алисоманов вызывающую некоторую оторопь: м-да, афтар жжот (сердца духовным глаголом), ацкий сотона… Можно, как Шевчук, окопаться и блиндироваться на позиции трибуна-правдореза — и гвоздить оттуда вражьи траншеи крупнокалиберными думами о Родине.

Не о музыке, подчеркну, говорим — а о «позиции», той точке, где музыка встречает жизнь. И вот среди всех «позиций», упомянутых и нет, лично мне по нраву гребенщиковская. Потому что только в ней, кажется, еще живут то легкое дыхание и шальная ухмылка свободы, за которые вообще и можно любить рок. Из всех наших пожилых рокеров одного БГ мир ловил, но пока что не поймал.

Мне нравится его принципиальное уклонение от любого пафоса — даже при обращении с самыми пафосными материями. Его манера «брать свое там, где увидит свое» — от регги до русского романса, от ирландского фольклора до дзэнских коанов. Его способность пропасть в Оренбурге и возникнуть в Непале. Или лондонском клубе. Или киотском монастыре. Его религиозные шатания от православия до буддизма — с сохранением вечной несерьезной полуулыбочки. Вообще его несерьезность. Его максима «Всякий, кто ограничивает себя в восприятии действительности, является полным, стопроцентным, стоеросовым му…ком».

Тут, конечно, не только в личных симпатиях-антипатиях дело: от вредной привычки подгонять и обобщать куда ж денешься? В гребенщиковских фигуре и методе чудится мне тот самый витамин, которого остро не хватает телу этой — все-таки нашей с тобой, ага, — страны.

Одна из самых неприятных черт русского быта, характера и искусства, согласись, — отсутствие легкости и обаяния, мрачный угарный серьез, с каким все здесь делается и думается. То «звероподобное тяжкое рвение», про которое применительно к русской жизни так любит цитировать якобы замшелого какого-то столетия летопись Никита Сергеевич Михалков. (А это ведь еще кто-то именно про рок-музыку формулировал — что в английском есть непереводимое на русский слово «драйв», а в русском — непереводимое на английский слово «надрыв», и этим все сказано?)

Вспоминается по ассоциации старая наша полушутливая идея насчет альтернативно-филологического романа про русский XIX век. Пушкин не погиб на дуэли, и Лермонтов тоже, они прожили долгую жизнь, стали патриархами, основали литературные школы, обросли учениками. А артиллерист Толстой сделал славную карьеру, дослужился до генерала и сочинял только письма домочадцам; а вольнодумца Достоевского сгубила на каторге чахотка… И главная русская проза оказалась в результате совсем другой — лаконичной, четкой, авантюрной; грубо говоря — с драйвом и без надрыва. И переменила под себя жизнь литературоцентричной страны. И вообще все пошло совершенно иначе…

Так вот и тут — с поправкой на масштаб дарования и вообще масштаб — интуитивно схожее ощущение. Гребенщиков с его протеистичностью и всеприятием, с той легкостью, с какой он скользит по частотам культурного диапазона, с его космополитизмом, не отрицающим укорененности, с органичным отсутствием всякого догматизма — кажется мне, сорри, сгущенным прототипом того русского человека, которого я хотел бы видеть окрест себя почаще — а вижу все больше каких-то других. То упертых отморозков разных мастей, то «население», равнодушно носящее ярлык быдла, то нахрапистое нуворишеское жлобье, то аморфных молодых конформистов новейшей формации, людей без свойств… Есть, конечно, есть и другие — но как же мало их, черт возьми, в процентном отношении!

Увы, Борис Борисыча не запустишь на манер вируса в Сеть, не впрыснешь в водопровод, не подмешаешь как вкусовую добавку в еду и как присадку в топливо. Можно разве на концерт сходить. Или купить сидюк, послушать хоть это вот, из нового — под кельтскую какую-то плясовую: «Все говорят, что пить нельзя, все говорят, что пить нельзя, все говорят, что пить нельзя, — а я говорю, что буду!»… Подписываюсь, однако. Разливай.