ВАН ГОГ ИЗ ПЕТУШКОВ

СЕКТОР ГЛАЗА

Есть вещи, которые бывают только в посредственном кино или в настоящей жизни. Рассказывать о художнике Анатолии Звереве как-то неловко — таким фольклорным он кажется персонажем. Горемычный пьяница и запойный творец, любимец богемы,...

Есть вещи, которые бывают только в посредственном кино или в настоящей жизни. Рассказывать о художнике Анатолии Звереве как-то неловко — таким фольклорным он кажется персонажем.

Горемычный пьяница и запойный творец, любимец богемы, принципиально не носивший чистой одежды и бомжевавший по чужим углам. Был изгнан с первого курса Художественного училища им. 1905 года «из-за внешнего вида». Случайно — то ли маляром, то ли рабочим — попал на Московский международный фестиваль молодежи и студентов 1957 года и получил золотую медаль из рук самого Давида Сикейроса (к главному призу председатель жюри присовокупил свой мастихин).

Стал в одночасье знаменит и продолжал расписывать детские площадки. Колорист от Бога и экспрессионист от природы, сравнивавший себя с да Винчи и творивший под девизом «Старик, дай рубль — увековечу!». Официальный юродивый художественного андеграунда 60-х — когда юродство было единственно возможной гражданской позицией.

Пару лет назад Зверев был стараниями галереи «Кино» удостоен персоналки в ГТГ — и с легендой о «русском Ван Гоге» и «русском Пикассо» вроде разобрались: был, не казался. И так ли уж важно, между какими этапами русского авангарда прописал Зверева поклонник и благодетель — коллекционер Георгий Костаки — и как отзывался о нем Роберт Фальк.

Пикассо вот тоже восхищался, увидев в 1965 году работы малоизвестного русского нонконформиста на парижской выставке, организованной композитором Игорем Маркевичем.

В записках Зверева, выставленных в галерее «Дом Нащокина» среди сотни портретов, пейзажей и молниеносных зарисовок, обнаружилась предыстория «чайной» серии, так поразившей французов. Уходя утром из квартиры, Зверев сажал жену и детей над стопкой бумаги А3, ставил на плиту чайник и запирал дверь — до вечера семья штамповала рисунки. Читаешь и думаешь: может, это очередная зверевская шутка вроде той, что самый опасный вид спорта — это шахматы, потому что можно заснуть и выколоть ферзем глаз?!

Насчет подленников Зверева вообще никогда нельзя быть уверенным — он самый подделываемый из наших авангардистов. Потому что работами разбрасывался, за ночь мог сотню этюдов сделать — хоть веником, хоть пальцами ног, хоть свеклой или вареньем.

На палитру попадали и грязь, и камни, и зубной порошок, — а стремительный творческий процесс становился, по рассказам очевидцев, захватывающим перформансом. Должна была бы получаться карикатура — а выходила живопись в чистом виде. Портреты у Зверева виртуозные, все женские лица немного одинаковые: заостренное, летящее в пространстве лицо, кудри серпантином — и с размаху брошенный на холст кусок жизни. Заказчикам нравилось, женщины сходили с ума — и становились музами. На открытии была излюбленная модель художника Наталья Шмелькова.

…Удивительной силы и точности наброски из зоопарка, иллюстрации к Гоголю и многочисленные автопортреты так уютно расположились на узорчатых обоях галерейных стен, что казалось: сейчас войдет — пьяный, шумный, без всяких «измов» — предельно русский художник.