Когда пионеры убивали бомжей, а «Андрея Рублева» смотрели как порно... — Пал Семеныч? Это Шилов, — сказала трубка. — Здорово, Шилов, — ответил я. Повисла тягостная пауза. И чем дольше она длилась, тем яснее я понимал, что говорю вовсе не с...

Когда пионеры убивали бомжей, а «Андрея Рублева» смотрели как порно...

— П

ал Семеныч? Это Шилов, — сказала трубка.

— Здорово, Шилов, — ответил я.

Повисла тягостная пауза. И чем дольше она длилась, тем яснее я понимал, что говорю вовсе не с дружком своим Мидхатом, а совсем с другим человеком. И неотвратимо наползало понимание, что это — генерал-лейтенант Иван (не помню уже отчества), новый начальник Главного управления уголовного розыска МВД всего СССР, человек мне глубоко незнакомый, но письмо к которому мои доброжелатели на стол генерал-лейтенанту положили. А тот, значит, позвонил.

— М-ммм... э-эээ, — скрасил паузу я. И главный сыщик страны так и не узнал о причинах, по которым достаточно рядовой сотрудник молодежной газеты столь панибратски обращается с совсем серьезными товарищами.

Одним словом, с этим Шиловым дружбы не получилось.

Зато я уже лет чуть ли не тридцать дружу с другим сыщиком, который в то же, описываемое сейчас время работал на выдающейся должности в том же МВД того же Союза. Гена Фильченков, о котором скажу лишь то, что был он из команды великого Карпеца, а приказ о его отставке министр Пуго умудрился подписать ни более ни менее как 19 августа 1991 года. Нашел, что называется, время.

Но я не об этом.

А о том, что настало время развеять возникающие среди читателей «Новой газеты» заблуждения. Которые из них внимательные, сделали совершенно неправильный вывод, будто бы главным в моих воспоминаниях, коими я с ними делюсь по недосмотру редколлегии, является пропаганда социального порока — пьянства. Ему (пороку) я, в свою очередь, якобы подвержен всю свою сознательную и бессознательную жизнь и горжусь этим совершенно необъяснимо.

Сегодняшний рассказ о том, как я не выпил ни рюмки.

Был 1983 год. В газету, где я тогда работал, пришла анонимка в виде огромной ТЕЛЕГРАММЫ. Из которой следовало, что в городе Горловка Донецкой области милиция распустилась до необычайности, а в качестве примера приводился факт бытового убийства двух бомжей в бане шахты «Кочегарка», каковых бомжей забавы ради забили ногами малолетние школьнички (следовали фамилии), а милиция этот ужас даже не зарегистрировала. Бред какой-то.

Но Фильченкову я все-таки позвонил.

— Да нет, чушь, конечно, — сказал он. — У нас, ты понимаешь, все может быть, но чтоб два убийства в сводку не поставить... нет.

И мы, кстати, договорились о неформальной встрече в следующую среду.

Но позвонил Фильченков буквально через сорок минут. «Ты будешь смеяться, — сказал он, — но это, оказывается, правда. Эти суки, и правда, не зафиксировали оба убийства». И спросил, что я хочу с этим фактом делать. Я гордо ответил, что поеду в командировку. «Я тебя попрошу, — сказал Фильченков, — чтоб ты подождал четыре дня. Я туда сегодня же отправлю комиссию, зато тебя там нормально встретят, прямо на трапе, и все покажут». Так и сделали.

В

Донецке меня встретили даже не на трапе, а непосредственно в салоне самолета — генерал и трое его заместителей. В Горловку повезли на трех машинах. В первый же день сводили на экскурсию в шахту — и большего ужаса я за всю свою жизнь ни разу не испытывал. «Кочегарка», оказывается, едва ли не самая страшная шахта страны, пласты давно выработаны, и за те три часа, которые я там провел, пришлось мне продираться сквозь полуметровые щели на бог знает какой глубине. Встречаемые в пути черные люди работали практически голыми (точь-в-точь как на рисунке в школьном учебнике истории), со сдвинутыми набок респираторами, и если я рубанул-таки килограмма три уголька доверенным на минутку молотком, то у них — смена...

Короче, много позже, уже в перестройку, мне пришлось поездить по шахтерским районам, но непосредственно в шахту я тогда спускался только один раз — на «Воргашорской», в Воркуте, и это, я скажу вам, был, конечно, курорт. А потом на все предложения отказывался, говорил: да бывал я. «Где?» — снисходительно спрашивали меня. «А на «Кочегарке», — отвечал я. «Да-а», — уважительно говорили шахтеры и с предложениями больше не приставали.

Е

ще в Горловке меня пригласили вечерком посмотреть кино. «Да ну вас», — отнекивался я. «Андрей Рублев»! — соблазняли местные начальники, и я дрогнул. Но в кабинетике начальника горкинофикации сначала мне показали дурацкий американский боевик, и я все недоумевал, когда они собираются крутить «Рублева». Все оказалось очень просто: из «Рублева» была запущена лишь одна сцена — голые девки на празднике Ивана Купалы, все остальное было отринуто за никчемностью.

Своими претензиями по этому поводу я хозяев, конечно, очень удивил, ВСЕЙ пленки у них вообще не было. Зато мне показали репертуарную брошюрку, в которой перечислялись ВСЕ разрешенные Москвой фильмы, причем во второй графе была пометка о разрешении Украиной, затем — областью, затем — горкомом партии: эти все вредное последовательно вычеркивали, и Горловке в результате доставалось совсем немного...

А что до собственно командировочных дел... Тихие мальчики, от двенадцати лет до пятнадцати, два дня подряд заходили в баню шахты, выводили у всех на глазах гревшихся там бездомных и забивали их во дворе ногами. Следователь рассказывала мне, что обратила внимание на то, что одного били только по верхней части туловища. «А мы дядю Витю знали, — сказали ребята. — У него живот больной, вот мы и...»

На разговоры со мной ребят снимали с уроков, и они приходили в директорский кабинет в отглаженных рубашечках и (что, помню, меня особенно поразило) в пионерских галстучках. Смотрели кротко. «Был не прав», — оценил содеянное один из них. Взрослые были определеннее: «Эти бомжи!.. — говорили они. — Из-за этих подонков хорошие ребята страдают теперь...»

В общем, я вернулся в Москву и написал материал. Очень огорчался, что не смог воспарить над фактурой, с осмыслением подкачал... Но сейчас думаю, что ничего лучше за жизнь свою не напечатал, тоскливая и беспросветная бесчеловечность была воспроизведена в полной мере... Прямой старик генерал Макашов, печатая мне открытые письма, специально отмечал, что я «при коммунистах» славил их великие достижения, а гадил «только изредка и исподтишка». В этот раз я нагадил тиражом двенадцать миллионов экземпляров...

П

оздно вечером меня вызвал цензор. Я тогда заведовал отделом науки, контакты с этими ребятами были постоянными и отношения человеческими. «Я не могу это пропустить, — сказал мне Валера. — Мне нужна виза». «Чья?» «МВД», — ответил Валера. И я сделал то, чего не могу объяснить сам себе до сих пор. Я солгал, прекрасно понимая, чем это окончится, причем не только для меня, но и для доверившегося мне человека. Я сказал: «У меня есть устное разрешение замминистра Михайлова». «Напиши», — сказал Валера.

И на оттиске я написал уже озвученную ложь и расписался. Газета вышла. А сняли бы заметку, ничего б не произошло, мало ли у меня их снимали, зачем я в это полез...

Утром позвонил Фильченков. Он ничего не знал и поздравил. Я впервые выдохнул. Оказалось, новый андроповский министр Федорчук, которому принесли газету, начертал поперек текста: «Всех этих (пам-пам) к (пам-пам-пам) матери!»

...Но я не об этом. Именно в горловской командировке я ни рюмки не выпил. Еще на трапе самолета сказал генералу, что только что перенес гепатит. Тот откровенно расстроился, но я выдержал версию до отлета.