На экранах России продолжаются «Оскаровские дни». «Бал монстров» и «В спальне» вполне могли конкурировать с «Играми разума» на звание «фильма года». Конкурировать — да, но победить независимому авторскому «от кутюр» голливудский...

Н

а экранах России продолжаются «Оскаровские дни». «Бал монстров» и «В спальне» вполне могли конкурировать с «Играми разума» на звание «фильма года». Конкурировать — да, но победить независимому авторскому «от кутюр» голливудский прет-а-порте было практически невозможно.

Фильмы привлекают самой естественной стихией жизни, ее дыханием, ее правдой — без гламура, драгоценностей от Тиффани, улыбки от лучшего дантиста, жесткого морализаторства — всех пилюль большого стиля. Может быть, поэтому фильмы в итоге и не приглянулись академикам?

В центре двух фильмов — столп звездно-полосатой идеологии — семья. Но боже мой, как верно противится патриотичный дух добропорядочного американского зрителя такой неблагополучной. «Но пасаран», — сказали академики «независимым», покусившимся на главные устои. И золотой болван уплыл в руки пропевшим традиционную аллилуйю семье.

«Семья монстров». Так могло бы звучать название фильма Марка Форстера, прославившегося на фестивале независимого кино в Санденсе. Монстры — это потомственные «государственные убийцы». Старик Бак (Питер Бойл), его сын Хэнк (Билли Боб Торнтон) и новобранец внук Санни (Хит Леджер) приводят в исполнение смертные приговоры тюрьмы штата Джорджия. Отношения в семье «дирижеров» электрической казни подчинены едва подавляемой ненависти: к черным, преступникам, отступникам. Оттого женщины рода, как правило, кончают жизнь самоубийством. Хоронят их тут же, в саду. Вот в такой мракобесный ад попадает чернокожая официантка Летишия, чей муж уходит из жизни с помощью мрачного ритуала, сотворенного Хэнком и ему подобными. Возникает феномен отражений трагедий: смерть сына Хэнка и нелепая гибель ребенка Летишии. Два горя смотрятся, как в зеркало, друг в друга, возникает пропитанное болью поле притяжения. Британец Торнтон (Хэнк) — само воплощение застегнутого на все пуговицы, задавившего в себе эмоции человека. Летишия Холли Берри — оголенный провод эмоции. Минус и плюс цепляют искру страсти. Презрев законы физики и просто разума, полюса бросаются в объятия друг к другу, чтобы не сгинуть.

На самом деле все герои фильма — приговоренные, находятся в одиночным камерах собственных беспросветных судеб, расплачиваясь за свои ошибки. Муж Летишии, талантливый художник, не реализовавший свой талант, гибнет в самом страшном «застекольном шоу» — казни на электрическом стуле. Сама Летишия, загнанная в угол, не может выкарабкаться на поверхность достойной жизни. Хэнк, парализованный болью и привычной черствостью, не понимает, как прорвать круг одиночества и тотального непрощения. Семья в изображении Форстера предстает насквозь истлевшим, сгнившим во лжи, задушенным ненавистью организмом. Семья, как тюрьма, в которой на немоту обречены искренние чувства, подавлены слезы, откровенные признания.

Холли Берри сыграла свою Летишию с абсолютной искренностью, безжалостно тратя себя. В финале фильма «наследники ненависти», обреченные на пожизненное одиночество, потрепанные изрядно Хэнк и Летишия делают невозможное: прорывают круг отчаяния. Финал совершенно не в духе голливудского стандарта справедливости. Узнав случайно, что Хэнк — виновник смерти мужа, Летишия неожиданно стихает и… прощает. Отчаянно пытается слепить из месива своей разрушенной жизни что-то стоящее. И видя, как Хэнк погружается в собственную боль, она не дает ему утонуть в ней.

Свое независимое кино Марк Форстер снимал в подлинных интерьерах. И сцены в тюрьме снимались в помещении, где исполняются смертные приговоры. Съемочная группа была «интерьером» заметно подавлена (особенно, когда актер обнаружил на электрическом стуле процарапанные инициалы). Самим заключенным позволили играть роли статистов...

Режиссер Тодд Филд продолжает начатое Форстером разрушение мифа о семье. Бессмысленно гибнет приехавший на студенческие каникулы сын. К черту летят видимое благополучие, семейное счастье, весь миропорядок да и сам смысл жизни. Каждый из родителей-«сирот» ищет собственный выход из лабиринта пустоты. Минотавр уже утащил ребенка. И теперь благодаря юридической казуистике здесь убийца с вытравленными волосами отпущен на поруки и сталкивается нос к носу с тобой в супермаркете. И... улыбается. Можно продолжать соблюдать благопристойность: стричь газон, ходить на работу, делать покупки, встречаться с друзьями. Пока хватает сил. А потом сорваться: винить друг друга за закрытыми дверями спальни во всех смертных грехах. А можно самому превратиться в электрический стул, в длань правосудия и вершить свой приговор. Тут нет верного рецепта — как склеить осколки судеб, вновь почувствовать целостность разорванного мира? И самое главное открытие фильма — в совершенной психологической достоверности, неоднозначности этого мученического поиска. Главное для режиссера — огромные мелочи. Камера высматривает саму материю жизни, подступающее к горлу горе. А ведь известно, по Канту, человек, лишенный дома, — потенциальный преступник.

Это какой-то особый, я бы сказала, магнетический реализм. Великолепный дуэт Тома Уилкинсона и Сисси Спейсек проживает на экране неохватную гамму чувств.

Реалистическое кино, как показал последний Берлинале, сегодня не в почете. Но успех в мировом некоммерческом прокате этим фильмам обеспечен, ибо реализм здесь обретает черты экстраординарности.