Политический реслинг

1

Для республиканцев новая президентская кампания началась так же, как старая, — с крика. Глядя на слет поклонников, собравшихся во Флориде, чтобы услышать, как Трамп объявляет свою кандидатуру на второй срок, я был ошарашен их энтузиазмом. 120 тысяч человек участвовали в лотерее, надеясь выиграть билет на митинг нынешнего и, в чем они уверены, будущего президента США. Уже за 30 часов до начала образовалась очередь зрителей со складными стульями, спальными мешками и портативными холодильниками. Даже проливной дождь не разбавил восторга избирателей, дождавшихся своего кумира.

Ничего нового они от него не услышали. Предвыборной политикой тут и не пахло. Вместо Трампа ею занимаются демократы, которые с отчаянным успехом работают на кампанию своих противников. Об этом говорит простая и потому безошибочная арифметика. 35% американцев называют себя консерваторами, столько же — умеренными, и только 26% — четверть избирателей — примыкают к тому левому, либеральному крылу Демократической партии, в верности которому клянутся два десятка кандидатов. Какова бы ни была их программа, она не имеет значения, потому что у них нет шанса победить.

Исход американских выборов в конечном счете зависит от избирателей, предпочитающих того кандидата, который нравится им, а не той или иной партии.

Вроде бы это и хорошо. Ведь Трампа не любит большая и, в чем я уверен, лучшая часть Америки, но это не значит, что она готова голосовать, скажем, за Берни Сандерса с его социалистической повесткой. Или, если на то пошло, за любого кандидата демократов, который поддерживает идею выплаты репараций бывшим рабам. (Должны ли платить индейцы? Потомки бежавших от нацистов евреев? Выходцы из России всех волн эмиграции?)

Если так пойдет и дальше, Трампу не стоит вмешиваться в выборы. Его оппоненты просто не пойдут голосовать, предоставив легкую победу президенту, которого они ненавидят, но которому пока не нашлось альтернативы, если не считать умеренного Джо Байдена, но его пока больше всего атакуют свои.

Оказавшись в незаслуженно выгодном положении, Трамп вел митинг, как привык. Он купался в любви своих самых азартных поклонников, наслаждался игрой в поддавки, лучился от счастья и пылал от гнева. Трамп бил себя кулаком в грудь, размахивал руками и кромсал воздух.

Трамп был тем же, говорил то же и, как всегда, противоречил сам себе. С одной стороны, он принял на себя роль победителя, который уже «сделал Америку вновь великой», по дороге поссорив ее с соседями и союзниками. С другой — Трамп изображал жертву «врагов народа» из элитарной прессы, которая вешает на него всех собак, потому что не любит простой народ.

Именно таким — страждущим героем — он предстал перед беснующимися, которые, сами того не зная, видели в нем американского Ахилла: «Гнев, о богиня, воспой…» Гнева и правда хватало. Толпа кликушествовала, скандируя: «Хиллари — за решетку». И никого не смущало, что лозунг устарел, что нет никакого смысла ни в обличении прежних врагов, ни в череде оскорблений, ни в воплях восторга.

Собственно, никого вообще ничто не смущало, ибо это был не политический митинг, а сектантское радение. И я знаю, где уже видел такое — на реслинге.

2

На первый взгляд реслинг, собирающий больше зрителей, чем национальный спорт Америки баскетбол, — идиотское зрелище. Так бывает всегда, когда посторонние судят о чуждом им ритуале. Тайну реслинга усугубляет его простодушная доступность. Ражие мужики в опереточных нарядах с разукрашенными лицами устраивают на арене потешную потасовку с воплями и соплями. Хрустят кости, шлепаются тела, льются слезы, звучат проклятия и жалобы. И все это, конечно, понарошку, не всерьез. Здесь, как в комедиях Чаплина, действие построено на тумаках и подножках. Еще больше это напоминает кукольный театр, где размалеванные куклы не больно колотят друг друга.

Сюжет схватки построен на ослепительном в своей безошибочной выразительности конфликте добра и зла. Каждый поединок — своего рода церемониальный танец, во время которого происходит заклятие врага, сопровождаемое его унижением и символическим расчленением.

Посмотрев два-три матча, ты начинаешь замечать, что у реслинга есть не только своя, строже сонета, форма, но и свои, наглядные, как олимпийские боги, герои.

Если на ринг выходил чернокожий Лорд Джунглей, то на его шее болтался череп съеденного вождя. У добродушного папаши Шанги все тело было татуировано цветочками. Любимец молодежи Гробовщик выезжал на ринг в катафалке. По сравнению с пышным антуражем сама борьба кажется монотонной. Противники нападают медленно и по очереди, давая шанс оценить те увечья, которые они якобы наносят. Обычно все обходится удушением, откручиванием конечностей и сокрушительными ударами головой, которую здесь всегда применяют не по назначению.

При этом реслинг пародирует спортивную дисциплину. Отсюда ринг и рефери. Но правила нужны для того, чтобы их нарушать. Всякому бою навязаны ограничения места и времени, а радость сражения — в том, чтобы им не подчиняться. Поэтому самые страшные удары наносятся после гонга и ниже пояса. Поле боя — тоже условность. Борьба происходит не столько на ринге, сколько вокруг него. Войдя в раж, борцы носятся по всему залу, топчут друг друга и пихают зрителей. Иногда они добираются и до автомобильной стоянки, где заодно крушат посторонние, но заранее оплаченные машины. Ну и, конечно, роль судьи ограничена тем, что ему достается от обоих.

Короче, реслинг ужасен для тех, кто не знает его простого языка. Но то, что невзыскательный зритель схватывает на лету, требует героических усилий от интеллектуала. Например, такого, как классик семиотики Ролан Барт, который первым сравнил реслинг с древнегреческой трагедией.

— Как никто, — рассуждал Барт, — не станет устраивать тотализатор на постановке «Царя Эдипа», так никому не придет в голову заключать пари на исход отрепетированного зрелища. И тут и там заранее известно, чем все кончится.

Зрители ждут от реслинга иного: гиперболических эмоций, публичной картины страданий, открытого изображения страстей, очевидной работы рока. Не болельщиками они хотят быть, а участниками мистерии, культового действа, которое учащает сердцебиение, затрудняет дыхание и очищает душу.

Греки называли это катарсисом, Трамп — политикой, но на самом деле это одно и то же.

3

Помимо тех, что собираются покричать на его митингах, у Трампа есть и другие поклонники. Некоторых я даже знаю и терплю. Скажем, одного актера, который ценит в политике эксперимент и считает, что Америке все надо испытать на своей шкуре. И одного художника, видящего в президенте юродивого, который режет правду, непроизносимую для остальных. И одного философа, который поставил себя настолько выше политиков, что не отличает их друг от друга. Но всех трампистов объединяет общая эмоция: пламенная ненависть к несогласным, в том числе ко мне.

Я это и раньше знал, но окончательно убедился на недавней встрече с читателями в Израиле. Перед ней меня интервьюировала молодая дама, которая сразу врезала под дых:

— Вы живете в гетто?

— Почему?

— Ну а где еще может жить русский писатель-либерал в Америке?

— Нас по вечерам выпускают, — успокоил я ее, чтобы не спорить.

— Как противник Трампа, — продолжала она объяснять мне меня, — вы читаете «Правду» в виде «Нью-Йорк таймс», служите террористам и мечтаете уничтожить Израиль.

Так я узнал, что в русском Израиле многие путают Трампа с мессией, а меня — с фашистом, который голосовал за Обаму, причем дважды.

Мне не привыкать к политическим разногласиям, но никогда они так радикально не переходили границ здравомыслия.

Сторонники Трампа не опускаются до спора. Вынеся своего кумира за пределы дискуссии, требующей обмена фактами и аргументами, они преобразовали политику в шоу, которое, как пьянку или драку, нельзя правильно оценить, если сам не участвуешь.

А те, кто все-таки оценивает, своим скепсисом разрушают сценическую иллюзию. И это — такой же грех, как разоблачить актера в Гамлете, шлюху — в невесте и шарлатана — на спиритическом сеансе.