Original Material
Народ перешептывается
Северяне привыкли к авариям, опасности и вранью
Закладка камня на месте, где будет установлен памятник погибшим подводникам. (Фото: Владимир Сергеев)
С точки зрения журналиста, закрытые города делятся на три категории: те, в которые можно проникнуть с помощью нескольких пачек сигарет, те, для проникновения в которые требуются деньги, и те, в которые проникнуть практически невозможно. Последних мало, и к их числу принадлежит военный городок Видяево, где базировалась подлодка "Курск" и где теперь находятся, по некоторым данным, около 500 родственников погибших подводников.
О том, что в Видяеве своя, отдельная действительность, знает вся страна. Там, например, отменили траур. Судя по словам одной из родственниц, с которой удалось поговорить телевизионщикам, родственники верили, что траур отменят по всей стране — это якобы обещал президент и это своего рода гарантия, что тела подводников когда-нибудь поднимут. Впрочем, кто знает, что на самом деле думают в Видяеве, военном городке, превратившемся по сути в психиатрическую больницу. Легко представить, какая атмосфера царит, когда 500 убитых горем людей собираются на одном пятачке. Каждый день самолеты привозят в Мурманск командированных со всей России врачей-психотерапевтов. По официальной версии, они постоянно проводят беседы с родственниками — даже водили их в терапевтических целях на подлодку-близнец "Курска". В конце прошлой недели мир обошли кадры, продемонстрировавшие совсем иной вид психотерапевтической помощи: женщине, поднявшей шум на встрече родственников с вице-премьером Клебановым, делают укол, от которого она немедленно обмякает и оседает на пол. Мировая общественность в очередной раз задохнулась от возмущения. Впрочем, действия врачей, грубо нарушающие закон о психиатрии, вполне логично вписываются в контекст всей истории с "Курском".
Любые попытки журналистов и прочих узнать, что происходит в Видяеве, пресекаются на корню. Автобусы с родственниками проносятся через КПП на подъезде к Видяеву, не останавливаясь: часовой, издалека завидев автобус с табличкой на ветровом стекле, поднимает шлагбаум (другие автомобили тормозят, у пассажиров тщательно проверяют документы).
Другого вида транспорта у родственников нет. От самого городка до КПП — по меньшей мере километров пять, а то и все десять. Некоторые женщины преодолевают этот путь пешком. Накануне выхода в море на место аварии одна из родственниц вышла и попросила дежуривших у КПП журналистов с микроавтобусом свозить ее в Мурманск за венками. Днем раньше вышли пять женщин, чтобы сделать заявление — корреспонденты ОРТ записали их призыв не прекращать спасательные работы. Видимо, потом им об этом пришлось пожалеть. Во всяком случае, когда мне чудом удалось поймать одну из этих женщин у видяевского КПП, она в ужасе от меня шарахнулась: "Нет, нет, я больше с журналистами разговаривать не буду".
Председатель мурманского Комитета солдатских матерей Валентина Фомина жалуется, что сотрудников ее организации не подпускают к родственникам даже для того, чтобы передать собранные для них деньги. "Нам обещали встречу у самолета, но автобус подъехал прямо к самолету".
Закрытый край
Для жителей Мурманской области закрытые города и поселки — норма. Одни закрыты потому, что там расквартированы военные части, стоят корабли, другие — просто потому, что находятся в приграничной полосе. Военные городки состоят из разваливающихся панельных пяти- и девятиэтажек. Единственное свежеотремонтированное здание в Североморске (въезд = сигареты + деньги) — это Дом офицеров, нечто нежно-голубое в неоклассическом стиле. В вестибюле два огромных стенда, на которых под стеклом фоторепортаж о визите президента Путина на Северный флот. Путин в морской форме, с устремленным вдаль мужественным взглядом. Путин на борту подлодки. Путин с офицерами в парадной форме, среди них — погибший капитан "Курска" Геннадий Лячин. Самолеты, на которых улетел Путин со свитой.
Если родственников, приехавших издалека, приходится усмирять при помощи уколов, то для окрестных жителей смирение — норма жизни. На морском вокзале в Североморске сидят матросы-срочники — только из учебки, ждут отправления в часть. В разговор вступают неохотно. "Как настроение? Пока спокойно". Тут же подбегает приехавший за ними замком по воспитательной работе: "Служба есть служба. Аварии случаются. Был же "Батон-Руж", "Комсомолец". Во всяком случае на службе у ребят гораздо меньше шансов погибнуть, чем на гражданке. Двести тысяч человек в год тонут в различных водоемах, а в армии всего человек 250 в различных авариях. Здесь они не сядут на иглу, не разобьются на мотоцикле. Здесь они под контролем находятся". Статистика вызвала сомнения у меня — но не у матросов.
У них, кажется, никакое авторитетное заявление не может вызвать сомнений. Другой мой собеседник, 25-летний старший матрос Алексей, узнал об аварии одним из первых: работает на военной радиостанции. "Пришло сообщение, что подлодка потерпела крушение. Думали, ничего особенного — какая-то мелочь". А когда понял, что не мелочь? "Когда телевизор посмотрел. Ну еще когда сказали про степень разрушения, что рубка повреждена, — у нас там бывший подводник, он сказал, все, кранты, никого в живых". Правильно ли, что отменили траур в Видяеве? "Наверное, правильно". Возмущались, наверное, что не говорили правды про гибель людей? "Бесит, конечно, но родственников нельзя так сразу надежды лишать". Такое впечатление, что, если бы я спросила, правильно ли, что людям врут, он бы ответил: "Конечно, правильно".
"Аварии случаются" — типичная в Североморске фраза. Пенсионерка, живущая здесь с 1963 года, говорит, что так было всегда: власти молчали, местные жители питались слухами. Как-то прогремели взрывы на складах боеприпасов. "У многих стекла полетели, приехали закрытые военные машины, забирали детей. Настроение было куда тревожнее. А сейчас что? Реакторы рядом — так они всегда рядом".
В доме офицеров, где родственники установили круглосуточное дежурство, спит свалившаяся от усталости женщина. (Фото: Владимир Сергеев)
Радиационная истерика
Жители незакрытого города Мурманска относятся к радиационной опасности менее спокойно. В среду, 23 августа, мурманские метеорологи заявили, что радиационный фон увеличился в два раза. Спустя час или два городские власти выступили с опровержением. После полутора недель "Курска" это было истолковано местными жителями как подтверждение. Таксисты стали запасаться бензином, цены на него сразу подскочили (95-й до отметки 18 рублей за литр, на 10 рублей больше, чем в Москве). Казалось, все в городе только и говорили, что о радиации. На вопрос: откуда такие сведения, — все в один голос отвечали: из Териберки. Это рыбацкий поселок километрах в 150 от Мурманска. Закрытый, разумеется.
Въезд в Териберку — пачка сигарет. Умирающий северный поселок. Гниющие деревянные дома. Песчаные дороги, остатки деревянных тротуаров. К пяти часам дня на ногах в поселке держатся, кажется, только старые бабки да несколько приезжих — две женщины из Североморска, торгующие спортивными костюмами и нижним бельем, несколько строителей, присланных мурманскими властями, чтобы подлатать здание администрации (сыплющийся кирпич обшивают оргалитом), и мурманская же команда, приехавшая резать ржавые катера на металлолом.
На стене вечно, по свидетельству местных жителей, закрытого молочного магазина таинственное объявление: "Внимание. Администрация м.о.с. Териберка и пограничная служба обращаются к рыбакам и всем жителям поселка с просьбой при обнаружении на берегу или в воде незнакомых предметов типа буев, ящиков, плавающих обломков каких-либо конструкций ни в коем случае их не трогать и немедленно сообщать на заставу. Для сведения: радиационный фон в Териберке нормальный, ведется постоянное наблюдение". На кого рассчитано это объявление, не совсем понятно: людей, одновременно трезвых и грамотных, в Териберке почти нет. А на радиацию большинству из них плевать.
"Я к этому спокойно отношусь, — говорит продавщица в магазине. — Я всю эту радиацию прошла, у меня болезнь такая. Жить можно: я выжила, все выживут. А вообще все спокойны, мы смотрим телевизор и всему верим". Я не подозревала, что в такой глухомани умеют так мастерски отшить журналиста. Испитая покупательница соглашается с продавщицей: "Сообщили же, что отключили радиатор. Ноль-ноль у них. А будет — так и будет". В больнице медсестра, к которой подвела меня вдрызг пьяная санитарка, говорит то же самое: "Нас не беспокоит. Если что-то будет, так будет".
"Вы поймите: есть радиация, нет радиации, — вздыхает строитель из Мурманска. — Людям надо жить. Вы напишите, как здесь люди живут. Они здесь просто существуют. Мы-то что — мы здесь в командировке, когда вернемся, будем медкомиссию проходить. А аборигены — что им остается делать, кроме как водку пить?"
Слухи о радиации в Териберке волнуют только приезжих. "Сегодня включаю радио: опровержение, — говорит торговка из Североморска. — Но это все правда. Вчера у меня голова болела, у нее болела, — она кивает на напарницу, — и у ребенка болела. А когда голова начинает болеть, мы знаем: повышенная радиация. И когда улицы начинают мыть. А сейчас у нас моют с утра до вечера. Я вчера выходила с собакой в семь утра: не только улица помыта, но и двор помыт".
"С мылом, с пеной у штаба флота мыли", — вторит напарница.
"Году в 96-м "Кузнецов" стоял, у него что-то с реактором было, — опять вступает первая. — Тогда тоже мыли".
Может, улицы моют потому, что каждый день в Североморск прилетают высокопоставленные чиновники?
"Нет, — машет рукой торговка. — Еще года четыре назад ракету везли, что-то там случилось, и облако на город пошло. Тогда тоже мыли. Муж прибежал, говорит: "Уезжаем в Мурманск". Она идет к мужу, сидящему в машине, чтобы спросить, где была тогда авария, и на этом наш разговор обрывается: муж выскакивает из машины и кричит на торговок, чтобы те собирали вещи и готовились уезжать. Но первая торговка, постарше, подходит ко мне еще раз, чтобы сказать, что лодка лежит километрах в 80 отсюда, если по прямой. Она поясняет, что ее муж умер, поэтому она не боится со мной разговаривать. Только назвать имя или сфотографироваться боится.
"Да она отсюда в девяти километрах по прямой!" — в голосе мурманского металлоломщика нет и тени сомнения. Как это? Она же в нейтральных водах! "Это все вранье. Она прямо здесь. Пару дней назад на маяк приезжали, забрали оттуда всю документацию с 10-го числа. Из этого я делаю вывод, что то, что нам говорят про 12-е число, — это ерунда. Только вы меня не называйте. И снимать не надо". А радиация? Парень отвечает, что с первого дня, как приехал сюда в командировку неделю назад, замеряет ее: фон нормальный, не скачет. Правда, не факт, что его "бытовой" дозиметр достаточно чувствителен: "Армейский бы показал".
Старший матрос Алексей. О чем его ни спросишь, он со всем согласен. (Фото: Павел Горшков)
Дополнительные подробности
"А вы знаете, где она лежит?"
"В нейтральных водах?" — отвечаю вопросом я.
"Ну что вы, все это произошло в российских территориальных водах".
Я не знаю моего собеседника, но он утверждает, что знает все. Он дает понять, что служит в штабе флота, что все подробности катастрофы известны ему давно и что все это содержится у него в бежевом "дипломате". "Взорвать подводную лодку невозможно, — говорит он. — Вот пару лет назад у нас был самый настоящий захват лодки. Один матрос срочной службы, в силу каких-то там причин, угрожал взорвать лодку. Но это невозможно сделать. Все системы жизнеобеспечения охранены от вмешательства. Ну, а его пришлось пристрелить".
За этой фантастической историей следует не менее экзотическая версия гибели "Курска". Такие выдумщики или, если хотите, шарлатаны всегда плодятся в атмосфере закрытости. Впрочем, за последние две недели мы такого наслушались от официальных лиц, что, возможно, его слова заслуживают не меньшего доверия, чем заявления того же Клебанова.
Спустя полторы недели после катастрофы "Курска" очередной выпуск североморской учебки отбывает на место службы. (Фото: Павел Горшков)