Victory Day: Past

The first and most detailed article from the cycle about the past, present and future of Victory Day is devoted to the least studied period in the history of military commemoration in the USSR - the first two post -war decades. What was May 9 in those years, did Stalin abolished Victory Day in 1947 and why was he returned to weekend status in 1965?

* * *

Until now, even from historians, sometimes one has to hear the statement that Stalin in 1947 “canceled” Victory Day and after that they “ceased to celebrate” it. This decision is usually explained by fears that front -line soldiers - participants in a recent war will begin to demand the liberalization of the Soviet system.

In fact, Victory Day was not canceled. Decree of December 23, 1947 deprived this date of the status of a non -working day in favor of January 1 [1] . The new day off was first celebrated a week later than “the authorities legitimized the actually existing practice,” allowing the population to dare after the New Year celebrations [2] . But this did not mean the end of the events in memory of the war and victory. On May 9, rallies, lectures, excursions, exhibitions, sports competitions and military shows were held, new monuments were opened or existing were landscaped. Saluts were produced in a number of cities, and on the pages of newspapers, attention paid to Victory Day was even increased after 1947 [3] .

Why are we nevertheless so willing to believe the story of the cancellation of the holiday? At least four factors should be distinguished here, each of which sheds light on today's perception of Victory Day and wider - Soviet history.

Firstly, this is a retrospective view of May 9 as the date of obviously sacred-the main date of the festive calendar, which this day was not actually throughout the Soviet time. In this case, any changes in its status should have carried the deepest symbolic meaning. A similar fate on September 3 is usually not mentioned, although in 1945–1947 the day of Victory over Japan, represented by Stalin as the satisfaction of forty -year -old aspirations of the people and fair revenge for defeat 1904 [4] , was a day off. It is also overlooked that the reforms of the festive and military-communicative calendars were familiar, and not only in the Stalin Soviet Union. In 1945 and in the first post-war years, the Victory Day was proclaimed a holiday not only in the USSR, but also in a number of other countries, which are now spreading Soviet military presence and political control. In Warsaw, as in Moscow, the leadership of the Communist Party signs the corresponding resolution on May 8. (At the same time, within the USSR in Kyiv, the Victory Parade takes place on May 9 itself, and in Moscow, as you know, only on June 24.) in Romania, on May 9, he replaces the main national holiday - the day of the monarchy, previously celebrated on May 10. If in Moscow on May 9 (like September 3), the weekend status was losing in 1947 in favor of the New Year, then in Poland this happens in 1951, when the holidays excluded from it in 1946 are returning religious and referring to the landmark dates of national history. Meanwhile, in the same 1951, May 9 - the day of liberation from fascism - becomes the only public holiday and a day off in Czechoslovakia, although there were only military events until May 11, 1945. But such manipulations occur not only in the zone of Soviet control. So, in France, the status of May 8 under Charles de Gaulle also repeatedly undergoes changes. Valeri Zhiskar d'Esten canceles him completely, and Francois Mitteran, on the contrary, returns and again makes it a day off. In a social camp, a change in status does not mean the abolition of commemorative celebrations. Victory Day here is embedded in the tradition of hardly controlled holidays of state socialism. At the same time, one of the cornerstones of the Stalinist USSR (Labor Day, Revolution Day or Constitution Day) was incredible in the status in favor of January 1, and the days of victory over Germany and Japan were recently introduced and did not imply the same mass events in comparison with the original socialist holidays.

Secondly, the version of cancellation seems to be well superimposed on what we know about late Stalinism. In the newly acquired territories, executions and mass deportations were carried out. With renewed force, the system of slave labor of prisoners earned, and the Poles and Moldavians joined it, participants in the anti -Soviet resistance and ordinary residents, not to mention German prisoners of war. The experience of millions of Soviet citizens - Ostarbetaters, victims of the Holocaust, who have been and surviving the Red Army soldiers deported during the war of the Chechens or Germans of the Volga region - was excluded from public discussion. At this time, Leningrad business, the murder of Solomon Mikholes and the case of the Jewish Anti -Fascist Committee are happening. All these episodes, which before perestroika spoke in a whisper or in samizdat, have long been described by historians on rich archival material. Therefore, other versions that existed in those years at the level of rumors and interpretations also seem plausible. One such hearing was the “Valaam myth” - the idea that in 1946-1947 the streets of Soviet cities were “cleansed” from the disabled war, sending them to Valaam. Like other myths of military and post -war memory, this view creates a frame for understanding personal memories ( I remember, they were - and then disappeared ), which, in turn, seem to give reliability the myth itself, is a mechanism, which has long been described on the examples of other countries [5] . Such stories are reproduced from year to year now in Internet publications. The advocates of non -Stalinism represent such speculations with an “anti -Soviet” - in fact, as the historian Robert Dale, who studied the “Valaam myth” showed, was a completely logical attempt to explain the surrounding reality in the conditions of censorship, lies and lack of information [6] . As for the “abolition” of Victory Day, it coincided with another reform, which was perceived as a spit in the face of participants in the war - the abolition of payments introduced in 1936 and other benefits for state orders and medals, which also entered into force on January 1, 1948. True, the benefits were extended not only to the carriers of military medals, while they were rather modest and went to a fairly narrow circle of people [7] . In addition, the abolition of benefits fits into the general monetary reform of the end of 1947 , within the framework of which the card system was abolished and unification of retail prices was introduced. The benefits for military personnel and their families were not abolished. Thus, Stalin, of course, was not interested in honoring the war participants, but it is unlikely that we can say that the adoption of these measures was determined by the “fear” in front of the front -line soldiers.

Thirdly, faith in the abolition of Victory Day is the effect of a Russian-centric, or rather, a metropolitan look. Empires management are always in heterogeneous, and the Soviet Union in the late Nestalin years was no exception. Of course, even in Moscow and Leningrad, the Victory Day did not stop. Nevertheless, there could be a feeling that the memory of the war was wanting to suppress completely, even if the chronology of events contradicts the idea of ​​a sudden “cancellation” in December 1947: during the Leningrad affairs, the Blockade Museum (1949), the Museum of Defense of Leningrad (1952) and the Svirskaya Victory Memorial (1951) in the Moscow Park of Gorky in the Leningrad region in the Leningrad region. October 1948 was completed by an exhibition of captured weapons, the most grandiose projects for erecting victory monuments were not carried out in the capital, although the Muscovites resembled sculptural compositions at the metro stations and on the Victory bridge every day. However, at the same time, under the leadership of the military, Sevastopol was actually rebuilt into the park of military glory [8] . If in Siberia or the Urals in the Urals in those years, industrial enterprises moved to the rear and overgrown during the years of the war, then in Ukraine, in Belarus and in the western regions of the RSFSR, the former front lines were already dotted with hundreds of small and large obelisks, monuments-tanks, as well as typical or homemade sculptures from concrete, gypsum and granite [9] . On the eve of May 9, local residents were engaged in the improvement of mass graves - sometimes at the call of the heart, more often (as evidenced by the reports of the district committees and regional committees) by decree. On the Victory Day itself, monuments opened, and rallies and military shows were held around them. Not to mention the fact that on May 9, like the entire military commemoration of that time, it also had geopolitical functions. Saluts were carried out not only in heroic cities and republican capitals, but also in the centers of new border regions-Lviv and Kaliningrad, as well as in Port Arthur . The construction of monuments was also forced on the edges of the empire: in Lviv, the symbolic status and architectural qualities of the Polish military cemetery served as an argument to pay special attention to the creation of the Soviet hill of Glory, and the monument to the victory in the form of a huge monument to Stalin was visible from Turkey, to which the project in Yerevan, in Yerevan, in Yerevan, to which the Turkey was visible, to which the Turkey was visible, to which the Turkey was visible, to which The USSR then put forward territorial claims. Similar monuments to Stalin-winner were planned to be built in Kyiv and Tallinn until these plans crossed the death of the leader. In the new Satellites from the GDR to Bulgaria on May 9, it served as a staging of international friendship with the Soviet Union. It is in this form - caring for graves, the installation of monuments, rallies within the country, parades and meetings at the top beyond its borders - the official commemoration continued during the Khrushchev time.

But most significant, obviously, the fourth explanation of the myth of the “abolition of Victory Day”. This is an anachronism. When today's commentators say that there was no Victory day before Brezhnev, they mean that they did not celebrate it as they began to celebrate later - as a popular holiday and a day of honoring veterans. But so he, in fact, did not think. According to the authorities, Victory Day in the Stalin years was a holiday of glorification of Soviet military power, party-state leadership and, first of all, the leader. The victory in the Second World War was very quickly built, on the one hand, into a series of other achievements of socialism, and on the other, in the mythologized history of Russian military feats, dating back to the Battle of Poltava, and even to the ice battle. Victory Day, in turn, quickly took a place among other military holidays and, in practice, largely became indistinguishable from the then Day of the Soviet Army, Aviation Day or Tanker Day [10] - and the latter quickly overshadowed the Victory Day of Japan, due to calendar proximity (September 12). Among other things, the holiday in honor of the victory in the East simply lacked material “equipment”: the mass graves of the Manchu operation were almost without exception outside the USSR.

The similarity between different military-communal holidays was also caused by the fact that both the subjects and the addressees of the commemoration in those years acted, first of all, the military themselves. The official documents published on this day in the newspapers, in the post -war years and throughout the Khrushchev time, were the appeals of the heads of military ministries to "soldiers and sailors, sergeants and foremen", as well as "officers, generals and admirals." They congratulated the “personnel of the army and the fleet” in them - and not at all returning to the civilian life of front -line soldiers. Military units created memorials to their own exploits, military engineers designed monuments and led their construction. On May 9, they collected personnel military and recruits around them. Rallies and sports competitions were often held under the auspices of the military enlistment offices and DOSAAF or his predecessors, addressing young people - future soldiers, which, in fact, are mobilization events. For these purposes, the cult of local and all -union military heroes, on which it was customary to equalize, was supported. For the same purpose, officers or especially awarded heroes could act at rallies - but “simple” veterans (then for the most part are still very young) were not suitable for this role. It was not their holiday.

That is why the version (however, not backed up by archival sources) that Stalin “abolished” the holiday out of fear of front -line soldiers is incredible. The leader of the leader is known that there is nothing to boast of victories, not to mention the actual ban on the publication of memoirs and the disgrace of a number of famous military leaders [11] . However, on the one hand, Stalin spoke in this spirit long before the end of 1947. On the other hand, there is no reason to believe that individual requirements or expression of discontent with front -line soldiers created a real threat to the regime and the unsolvable task for security services: in the end, we know about them (among other sources) from the reports of the MGB. Among the incidents of 1946-1947, which were recorded in the archives of May 9, there were booze, accidents and even murders of party leaders in rural areas, but on this day the victory differs little from other weekends. The idea of ​​the front -line soldiers who saw Europe and executed to change the system, but deprived of such an opportunity because the day off was postponed from May 9 to January 1 - a clear fantasy.

* * *

Until now, we have considered mainly the state perspective for May 9. In the discussion of military memory, she is often opposed to the authentic look “from below”. Trouble true. A true story, sometimes breaking through a typical state narrative. However, such an image is a strong simplification. Collective memory cannot develop outside certain social framework, and with regard to commemorative practices, even the most lower practitioners were one way or another correlated with the party-state framework-if only because the date to which they were attached was an artifact of the leadership decision. Except for religious traditions and symbols could serve as an alternative source of commemoration of the dead. Especially in rural areas, in the period to the New Khrushchev anti -religious campaign, memorial service served. The inhabitants of the Belarusian villages put crosses in memory of the fellow villagers burned alive by German punishers [12] . Relatives of the victims of the Holocaust established a tombstone with inscriptions in Hebrew [13] . The new Soviet rituals were deliberately introduced as an alternative to religious, and commemorative practices related to May 9 were no exception - an example could serve as an example in 1964 at the initiative of the Rivne regional committee “Day of Memory of Dead” in the form of a quasi -religious “civilian memorial” in the cemetery [14] .

However, the mainly developed practices that were quite compatible with the official commemorative repertoire, but at the same time gradually transformed it from the inside. Such practices were not necessarily “lower” in the strict sense of the word: completely “ordinary” carriers of military experience could take part in them, but more often, as in the case of the Rivne panichid, the initiative belonged to people with one or another power or symbolic resource: local authorities, factories, military, recognized sculptors and architects.

Executive committees were installed in the cemeteries of the tombstones from catalogs of state isuftans. Professional architects and amateurs, as well as local residents or family members of the victims sometimes, on their own initiative, created monuments that opened on Victory Day. Local authorities - especially in small cities and in the village - often closed their eyes on this if the inscriptions and symbols did not enter into a direct conflict with official attitudes. Former front -line soldiers on May 9 gathered in squares or houses. Often such meetings were reasons for the subdivisions. Like other carriers of recent traumatic experience, in the family circle, many veterans were more likely to be sullenly silent about the war than to share the experienced with home. Families at home or in cemeteries were remembered by the dead. Some former front-line soldiers already in the late 1940s on their own initiative began to perform at factories and enterprises-long before it became encouraged by the state and even compulsory practice. In Moscow, Vladivostok, and more broadly in Kyiv there were associations of veterans of certain units or military branches, created at the initiative of the front-line soldiers themselves and somewhere remained informal associations, and somewhere soon built into local party, army or museum structures. The Ukrainian Republican Association for Assistance to Disabled War Disabled at the time of dissolution in 1951 totaled more than 100 thousand members [15] . Some teachers arranged for children an expedition to the battlefields [16] . Employees of the capital and provincial museums during the war gathered artifacts, and in the post -war years organized temporary and permanent exhibitions or even specialized museums [17] . Даже первый в СССР Вечный огонь — в начале 1950-х такой тип памятника, так же как и Могила Неизвестного Солдата, еще считался буржуазным символом — стал результатом такой локальной инициативы. Его установку организовал бывший фронтовик, а на тот момент директор завода в поселке Первомайский под Тулой в память о погибших в этом районе и как демонстрацию газификации страны [18] .

Хрущев в то время глядел в будущее, покорял космос и сеял кукурузу. При этом многие подобные инициативы армии и отдельных ветеранов не пресекались. Историк движения ветеранов в СССР Марк Эделе даже высказал предположение о том, что именно Хрущев в бытность руководителем украинской компартии покровительствовал комиссии помощи инвалидам войны и потому, оказавшись во главе страны, разрешил организацию похожих комитетов уже при военкоматах [19] . К тому же некоторые крупные мемориальные проекты — такие, как Мамаев курган в Волгограде или московский парк Победы, — были начаты именно в хрущевские годы, хотя завершились намного позже.

* * *

Новая эпоха в советской военной коммеморации началась после свержения Хрущева, и ее символом стало возвращение Дню Победы статуса выходного дня. Брежневский культ Победы принято объяснять желанием нового руководства обеспечить себе новый источник легитимности. И действительно, к середине 60-х память о революции померкла, война же затронула каждую советскую семью, и к военному поколению — с большей или меньшей натяжкой — могли отнести себя и новые руководители.

Однако такое умозрительное объяснение, хотя и не лишено убедительности, все же является некоторым упрощением. Архивные же источники о решении вернуть Дню Победы статус выходного дня сравнительно скудны. Тем не менее их анализ позволяет несколько усложнить представление, будто брежневский Президиум ЦК в поисках внутренней легитимности ввел новый праздник на пустом месте или просто возобновил традицию 1946–1947 годов, — особенно если принять во внимание не только непосредственные постановления ЦК о 9 мая [20] , но и их контекст, а также документы не только московских архивов.

Ключевым документом в этой связи можно считать датированное 12 января 1965 года обращение секретаря ЦК КП Украины Петра Шелеста в Центральный комитет КПСС: двумя месяцами раньше Шелест, поддержавший отставку Хрущева, был избран членом Президиума ЦК. В своем письме Шелест от имени украинской компартии предлагает объявить День Победы нерабочим днем и проводить 9 мая парады, а 1 мая — только демонстрации. Называя ряд конкретных областей Украины, Шелест пишет о том, что «рождаются и находят все более широкое распространение новые обряды и обычаи по увековечиванию подвига народа». После реформы 1947 года, жалуется он, «[т]оржества, связанные с этой датой, фактически были сведены к проведению обычных массово-политических мероприятий, посвященных памятным дням». Шире отмечать этот день Шелест предлагал, в частности, «для раскрытия источников силы и непобедимого могущества советского государства и его армии <…> и неизбежности поражения любых агрессоров в войне против стран социалистической системы» в условиях, когда «западногерманские реваншисты бряцают оружием». К тому же это «способствовало бы воспитанию молодого поколения на революционных и боевых традициях нашего народа, мобилизации трудящихся на успешное претворение в жизнь Программы партии» [21] .

Непосредственный контекст создания этого обращения пока прояснить не удалось. Вполне вероятно, что письмо было устно согласовано с другими членами президиума. Однако нет оснований сомневаться в том, что инициатива вернуть 9 мая статус выходного дня исходила именно от Шелеста: если бы «просьба трудящихся Украины» понадобилась, чтобы замаскировать уже созревшее в Москве решение, то о ней бы широко писали. К тому же именно на Украине на местном уровне действительно наиболее широко развивались разнообразные коммеморативные практики, связанные с войной [22] , а в 1964 году в день 9 мая, к тому же выпавший на субботу, широко отмечалось двадцатилетие освобождения украинских городов [23] . Зарождение идеи в Киеве подтверждается и хронологией событий: постановление широко отметить юбилейную дату внушительной кампанией внутри страны и за рубежом было принято 19 марта, меньше чем за два месяца до начала торжеств, а публично о переносе парада с 1 мая на 9-е стало известно только в середине апреля [24] .

Важно и другое обстоятельство: украинское руководство в силу пограничного положения республики и постоянной «работы» с украинской диаспорой было особенно чутко к внешнеполитической обстановке. Здесь кроется другая причина повышенного интереса нового руководства к юбилейной дате. Она проступает еще четче, если помимо самого постановления о новом празднике обратить внимание на другие комплексы вопросов, занимавшие Президиум ЦК КПСС в первой половине 1965 года. Одним из них стало международное положение. Слова Шелеста о «западногерманских реваншистах», которые «бряцают оружием», очевидно, относились к истечению к 8 мая 1965 года срока давности нацистских преступлений по действующему в ФРГ законодательству. Правительство Людвига Эрхарда сопротивлялось инициативе парламентской оппозиции отменить этот срок. С конца 1964 года не только соцстраны, но и США, Израиль и западные соседи Германии выражали свое возмущение этой позицией. 5 февраля 1965 года на заседании Президиума ЦК подробно обсуждалась кампания по воздействию на Западную Германию. Было решено «расширять движение протеста» и «активизировать участие в этом движении различных международных организаций», в том числе «ветеранов войны; борцов сопротивления». Таким образом, ветераны понадобились советскому руководству не в последнюю очередь для выражения собственной позиции на мировой арене. (Это было неудивительно: ведь сам Советский комитет ветеранов войны в 1956 году был создан для участия в возникшей шестью годами раньше Всемирной федерации ветеранов войны [25] .) Советским общественным организациям было велено провести «в течение февраля—апреля с.г. мероприятия, направленные на мобилизацию общественного мнения против намерения правительства ФРГ» [26] . На том же февральском заседании рассматривались позиция СССР в отношении международных конгрессов историков [27] и приглашение принять участие в фестивале военного фильма в Версале, впервые прошедшем в предыдущем году [28] . Такое временно́е совпадение само по себе не позволяет говорить о прямой причинно-следственной связи между международной ситуацией и решением широко отметить двадцатилетие окончания войны в Европе. Тем не менее оно обращает внимание на большое значение внешней политики для нового коллективного руководства. В условиях холодной войны, Берлинского и Карибского кризисов первой половины 1960-х , советско-китайского раскола, войны во Вьетнаме и роста движения неприсоединения престиж СССР в мировой политике имел для Брежнева и его соратников не меньшее значение, чем легитимность в глазах собственного населения. А победа СССР во Второй мировой войне во всем мире оставалась одним из главных источников такого престижа. «Волоколамское шоссе» изучали израильские военные и латиноамериканские революционеры. В глазах многих западноевропейских левых победа над нацизмом давала Советскому Союзу моральное право судить Западную Германию за недостаточную проработку прошлого — даже после подавления восстаний в ГДР и Венгрии. В таком контексте инициатива Шелеста выглядела как удачный ответ не только на набирающие обороты коммеморативные инициативы внутри страны, но и на международные вызовы.

Соответственно, длинный перечень мероприятий, утвержденный Президиумом ЦК к 20-летию победы над Германией, включал в себя множество мер, обращенных к международной аудитории, перекликаясь с начавшейся в феврале кампанией по воздействию на ФРГ: серия выставок для показа в зарубежных странах, специальные номера зарубежных советских изданий, публикация архивных документов о дипломатических переговорах времен Второй мировой войны, отправка за границу огромного комплекса фильмов, журналов, книг и статей, организация радио- и телепередач на зарубежные страны, пресс-конференция для иностранных корреспондентов. Иностранных представителей приглашали на приемы в Москве и дипломатических представительствах за рубежом, на открытие экспозиции в новом здании Центрального музея Вооруженных Сил [29] . (Бундестаг тем временем 23 марта 1963 года принял компромиссное решение отчислять срок давности за участие в геноциде от 1 января 1950 года, и лишь в 1969 году он был отменен совсем.)

Именно на иностранных представителей были рассчитаны и выступления первых лиц государства — более чем двухчасовая речь Брежнева в Кремлевском дворце съездов 8 мая и выступление министра обороны маршала Малиновского во время парада, который впервые в Москве был проведен 9 мая вместо 1-го . Речь Брежнева, впоследствии опубликованная в «Правде», обращалась к представителям соцлагеря и стран, входящих в зону советского влияния [30] . Других дипломатов в аудитории почти и не было — послы западных стран и их союзников от участия отказались, так как в то же утро в «Правде» вышла статья Малиновского, в которой маршал издевался над усилиями, предпринятыми союзниками на Западном фронте в 1944–1945 годах, обвинял США и ФРГ в подготовке к третьей мировой войне, а американские действия во Вьетнаме назвал хуже преступлений Гитлера [31] . Брежнев на его фоне выглядел фигурой взвешенной и обаятельной. Присутствовавший как представитель нейтральной страны швейцарский посол воспринял его речь — включая единичное упоминание Сталина — как шаг в сторону более объективного освещения советской истории и вклада западных держав в общую победу [32] . За месяц до юбилейных торжеств начались поставки советских ракет социалистическому Вьетнаму для отражения американских налетов — и во время парада западные дипломаты с огромным интересом фотографировали советскую военную технику, которую им до того не показывали в таких масштабах [33] . В такой хореографии праздника трудно не усмотреть желание продемонстрировать военную мощь СССР подчиненным, союзникам и соперникам [34] .

Второй комплекс тем, занимавший Президиум ЦК в первый послехрущевский год, — трудовое законодательство. В первой половине 1960-х по Советскому Союзу прокатилась волна массовых беспорядков — таких, как краснодарские волнения в январе 1961-го и новочеркасская забастовка в июне 1962-го , завершившаяся кровавым разгоном демонстрантов [35] . Среди множества причин таких событий важное место занимали тяжелые условия труда и элементарная бытовая неустроенность большой части населения, несмотря на громогласные обещания первого секретаря и эволюцию мобилизационной модели развития в сторону более потребительской. К тому же в трудовом законодательстве царил хаос — различные республиканские и общесоюзные законы противоречили друг другу. Попытки упорядочить ситуацию начались при Хрущеве, но если новый Уголовный и Процессуальный кодексы были утверждены (на республиканском уровне) в 1960 году, а Гражданский — в 1964-м , то в трудовом праве сохранялась чересполосица.

Свергнув Хрущева, новое коллективное руководство вскоре взялось за реформы трудового права. Со всей страны были затребованы отчеты о соблюдении законодательства в сфере охраны труда — как на промышленных предприятиях, так и в структурах партии и государственного управления. В середине февраля на заседании Президиума ЦК впервые рассматривался проект закона, который должен был стать шаблоном для нового трудового законодательства в каждой из республик. (Основы законодательства о труде в результате были утверждены только в 1970 году.) Именно здесь — в главе о рабочем времени и времени отдыха — впервые было предусмотрено на законодательном уровне закрепить новые нерабочие дни — 8 марта и 9 мая [36] . Таким образом, введение двух новых праздников выглядит, помимо прочего, как новый способ управления общественными настроениями через расширение гарантированного досуга. Очередная реформа праздничного календаря на самом деле не пересматривала решение Сталина в декабре 1947-го , а продолжала линию, начатую отменой Дня Победы как выходного в пользу 1 января. Однако теперь вводились праздничные дни, в которые и на символическом уровне советским людям предлагалось отмечать действия не вождей революции или героев прошлого, а самих себя, участвовавших в сравнительно недавних событиях: даже 8 марта объявили нерабочим днем со ссылкой на подвиг советских женщин в годы Второй мировой войны, о чем впервые сообщил Брежнев в своем докладе к Дню Победы [37] . Вскоре после этого, в 1967 году, в СССР была введена пятидневная рабочая неделя, параллельно стало появляться множество новых профессиональных и других «новых» праздников, символически поднимающих престиж работников разных отраслей [38] . Эти новшества были частью комплекса мер, в результате которых по-настоящему массовые беспорядки в СССР сошли на нет.

Подводя итог, можно сказать, что зародившаяся, очевидно, в Киеве идея повысить статус Дня победы над Германией прекрасно решала сразу несколько задач, связанных не только с внутренней легитимностью нового руководства, но и со статусом СССР на международной арене и желанием предотвратить новые массовые волнения, в том числе и через расширение досуга.

Результатом этого решения стало не столько изобретение новых коммеморативных практик, сколько распространение на всю страну ритуалов, возникших на местах в западных регионах СССР. Таким образом, новое руководство следовало административным традициям всех империй и, в частности, сложившейся практике большевиков: опробовав или обнаружив на периферии те или иные принципы управления или символические ресурсы, правители гомогенизировали их и стали применять уже в центре. Так возник знакомый последним советским поколениям культ Великой Отечественной войны с выступлениями ветеранов, вручениями медалей и почетными караулами. Для ритуалов, связанных с Днем Победы, требовались военные памятники, и теперь они стали появляться в массовом порядке уже по всему СССР.

Цели руководства во многом совпали с интересами поколения фронтовиков, из рядов которых, как показал Марк Эделе, вышло настоящее «народное движение», требовавшее уважения и конкретных социальных льгот. Ветераны войны к тому моменту стали поколением отцов, и в центре ритуалов все больше оказывались дети, причем из мобилизационных мероприятия к 9 мая все больше превращались в благодарственные «за мирное небо над головами».

К тому же на 1960-е годы выпал пик возникновения в СССР современного городского общества — процесса, который историк Стивен Ловелл назвал центральным для российской истории XX века и более значимым с точки зрения социальной истории, чем даже Октябрьская революция, Гражданская война или распад СССР [39] . Вместе с населением урбанизация преобразовала и память о войне — из мест сражений, в большинстве своем находящихся в сельской местности и на периферии, она переехала в новые городские кварталы: здесь война присутствовала уже не в форме сожженных хат, непогребенных тел и невзорвавшихся мин, а опосредованно — в топонимике новых улиц и площадей. Из братских могил вблизи городов павших перезахоранивали в новых городских мемориалах-парках, которые одновременно служили горожанам местами отдыха, а иногда и развлечения. Места для загородных мемориалов зачастую выбирали так, чтобы туда было легко добраться на автобусе или автомобиле. Ритуалы военной коммеморации стали ассоциироваться со сравнительным благополучием конца 1970-х годов, которое — как и во многих других послевоенных обществах эпохи холодной войны — одновременно обеспечило своего рода передышку, создавая тот досуг, без которого невозможна скорбь. Наиболее непосредственно это означало, что 9 мая стало датой посещения кладбищ, причем поминали зачастую не только павших в войну, но и других усопших; это была своего рода светская родительская суббота. Торжество телевизора создало канон военных фильмов, где отражались все эти смешанные чувства. Именно в это время возникла специфическая культура праздника, в котором веселье и гордость смешиваются «со слезами на глазах». Культура, которую — уже практически без живых ветеранов — пытаются воспроизводить сегодняшние публичные мероприятия.

Михаил Габович — научный сотрудник Эйнштейновского форума (Потсдам, Германия) и центра «Человек, природа, технологии» Тюменского государственного университета.

* * *

Публикация стала возможной благодаря гранту Российского научного фонда (проект № 20-18-00342 «Институциональные и неинституциональные ритуалы в структуре позднесоветского общества (1956–1985)», руководитель — Александр Фокин). За стипендии, позволившие работать в московских и киевских архивах, выражаю благодарность соответственно Германскому историческому институту в Москве и Германо-украинской комиссии историков, а за поддержку исследования истории советских военных памятников и коммеморативных практик — Гамбургскому фонду поддержки науки и культуры.

[1] «Правда», 24.12.1947.

[2] Яков Лысенко, Ирина Гуцу. Новогодние каникулы: длинные, зимние, твои. «Газета.ру», 23.12.2017 .

[3] Jan Plamper . The Stalin Cult : A Study in The Alchemy of Power . — New Haven : Yale University Press , 2012. P . 68–69.

[4] Обращение тов. I.V. Сталина к народу // «Красная звезда», 04.09.1945.

[5] Алессандро Портелли. Массовая казнь в Ардеатинских пещерах: история, миф, ритуал, символ // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа / Под ред. М. Габовича. — М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 463–480.

[6] Robert Dale. The Valaam Myth and the Fate of Leningrad's Disabled Veterans // Russian Review. Vol . 72. No . 2. April 2013. P. 260–284.

[7] Александр Малинкин. Награда как социальный феномен. Введение в социологию наградного дела. - Saint Petersburg ; Москва: Центр гуманитарных инициатив, 2013. ( В использованной онлайн-версии страницы не указаны .)

[8] Karl D.​ Qualls . From Ruins to Reconstruction: Urban Identity in Soviet Sevastopol after World War II. — Ithaca : Cornell University Press , 2009.

[9] Впечатляющая коллекция фотографий таких памятников и проходящих вокруг них мероприятий хранится в Центральном государственном кинофотофоноархиве Украины им. Г.С. Пшеничного в Киеве.

[10] Jan Plamper . The Stalin Cult . P.​ 71, 75.

[11] См., например: Семен Экштут. «Когда мы вернулись с войны…» Почему Сталин отменил празднование Дня Победы // «Родина», 01.05.2019 .

[12] Сведения из личного архива сельского учителя Акима Старохатнего (1926–2019), доступ к которому был любезно предоставлен мне самим покойным Акимом Михайловичем.

[13] Arkadi Zeltser. Unwelcome Memory: Holocaust Monuments in the Soviet Union. — Jerusalem : Yad Vashem Publications , 2019.

[14] Roman Serbyn . Managing Memory in Post-Soviet Ukraine: « Victory Day » or « Remembrance Day » // Stephen Velychenko (ed.) . Ukraine, the EU and Russia. History, Culture and International Relations. — Basingstoke ; New York , 2007. P . 108–122, 118.

[15] Mark Edele . SOVIT Veterans of World War II . A Popular Movement in an Authoritarian Society. — Oxford : Oxford University Press , 2008. P . 125.

[16] Готовить вечерние школы сельской молодежи к новому учебному году // «Комсомольская правда». 20.07.1946. С. 1. За предоставление цитаты и множества других материалов из педагогической периодики конца 1940-х годов сердечно благодарю Марию Майофис.

[17] Anne Hasselmann. Wie der Krieg in das Museum kam: Die Gestaltung der Erinnerung in den sowjetischen Museen Moskau, Minsk und Tscheljabinsk. Dissertation , Universit ä t Basel , 2019.

[18] Анна Юдкина. «Памятник без памяти»: первый Вечный огонь в СССР // «Неприкосновенный запас», № 101, с. 112–134.

[19] Edele . SOVIT Veterans … Op . cit .

[20] Постановление Президиума ЦК КПСС о праздновании Дня Победы в 1965 г. Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 4. Оп. 18. Д. 780. Л. 34–39. Перечень мероприятий в связи с празднованием 20-летия победы советского народа в Великой Отечественной войне. РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 780. Л. 40–43. Проект постановления ЦК КПСС о праздновании Дня Победы в 1965 г. РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 780. Л. 32. Постановление Президиума ЦК КПСС о праздновании Дня Победы в 1965 г. РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 780. Л. 33. Эти документы опубликованы Никитой Пивоваровым: О праздновании Дня Победы в 1955 и 1965 гг.

[21] Центральный государственный архив общественных объединений Украины (Центральний державний архів громадських об'єднань України (ЦДАГОУ)). Ф. 1. Оп. 24. Д. 6053. Л. 7–10. Этот документ уже цитировался и обсуждался в статье: Roman Serbyn . Managing Memory in Post - Soviet Ukraine … ( p . 116–118).

[22] См. об этом, например, работы Ирины Склокиной, в частности: І.Є. Склокіна. Пам'ять про Другу світову війну та нацистську окупацію України в повсякденних практиках радянського суспільства (1953–1985) // Вісник Харківського університету. Серія: Історія. 2011. № 44. С. 199–219; Она же . Святкові комеморації як складова офіційної радянської політики пам'яті про нацистську окупацію (за матеріалами Харківської області), 1943–1953 рр. // Історія та географія. 2013. № 49. С. 180–185; Она же . Офіційна радянська політика пам'яті про нацистську окупацію України (за матеріалами Харківської області), 1943–1985 рр. Дисертація на здобуття наукового ступеня кандидата історичних наук. Харківський національний університет імені В.Н. Каразіна. 2014; Iryna Sklokina . Commemorating The Glorious Past , Dreaming of The Happy Future . WWII Burial Places And Monuments as Public Places in Postwar Ukraine . In: The Political Cult of the Dead in Ukraine. Traditions and Dimensions from Soviet Times to Today / Ed. by Guido Hausmann. V&R Unipress Göttingen (в печати).

[23] См. об этом статью: Roman Serbyn . Managing Memory … Сербин ошибочно датирует 9 мая 1964 г. как воскресенье и повторяет миф о высылке инвалидов войны на Север, что не отменяет ценности его архивных находок.

[24] См. секретный отчет швейцарского посла Антона Роя Ганца, присутствовавшего на торжествах 8 и 9 мая: Siegesfeier 8./9. Mai 1945–1965 in Moskau . Швейцарский федеральный архив, Берн ( Schweizerisches Bundesarchiv , BAR ). E 2300/716/608. Цитируется по оцифрованной версии .

[25] Edele . SOVIT Veterans … P . 162–164.

[26] РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 776. Л. 118.

[27] РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 776. Л. 102–112.

[28] РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 776. Л. 59–64.

[29] РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 780. Л. 32 .

[30] Великая победа советского народа. Доклад на торжественном собрании в Кремлевском дворце съездов, посвященном 20-летию победы советского народа в Великой Отечественной войне. 8 мая 1965 года // Л.И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи. Том первый. — М.: Издательство политической литературы, 1970. С. 118–155.

[31] BAR . E 2300/716/608 .

[32] «Аплодисменты при упоминании Сталина означают не ресталинизацию, а маленький шаг в сторону объективной историографии. Можно ли надеяться, что со временем все — включая еще не реабилитированных — займут заслуженное место в истории Советского государства, помимо Хрущева также Бухарин и многие другие невинные жертвы сталинских злодеяний?» (там же).

[33] Там же.

[34] Там же.

[35] В.А. Kozlov. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе (1953 — начало 1980-х гг .). Ed. третье, исправленное и дополненное. — М.: Росспэн, 2009.

[36] РГАНИ. Ф. 4. Оп. 18. Д. 779. Л. 136.

[37] Л.И. Брежнев. Великая победа советского народа… С. 133.

[38] Катриона Келли, Светлана Сиротинина. «Было непонятно и смешно»: праздники последних десятилетий советской власти и восприятие их детьми // Антропологический форум. 2008. № 8. С. 258–299.

[39] S tephen Lovell. Kontinuität und Wandel in Russlands Gesellschaft seit den 1960er-Jahren // Mittelweg 36. 2/2017. S. 74–85.