Любимая и всегда цветущая Молдавия — теперь Европа, очень нищая, но Европа. Очень гордая, но совершенно отдельная. «Мы всегда между двух хлебов», — сказал мне грустный священник, который был депутатом, работает в парламентских комиссиях и...

Л

юбимая и всегда цветущая Молдавия — теперь Европа, очень нищая, но Европа. Очень гордая, но совершенно отдельная. «Мы всегда между двух хлебов», — сказал мне грустный священник, который был депутатом, работает в парламентских комиссиях и отвечает в одной из двух местных метрополий за внешние контакты… Два хлеба — это Россия и Румыния.

Из четырех с небольшим миллионов жителей за кордоном на заработках — миллион. Каждый четвертый житель. Каждый второй взрослый. Самые активные, предприимчивые и ответственные уехали. Они пашут, моют посуду, торгуют, ухаживают за старушками. От Италии до Германии, от Португалии до России. И шлют деньги домой. Молдаване НЕ ЭМИГРИРУЮТ! Что странно — поскольку здесь полная безнадега в смысле работы, перспектив и деятельности, кроме черного рынка и отмывки денег…

По очень красивому городу из всех концов стекаются маленькие ручейки детишек со знаменами и цветочками в петлицах. В полдень они идут к Дому правительства, где поют, танцуют и слушают бесконечные речи. И поднимают руки в победном кличе. И кричат: «Жос коммунисти!» — «Долой коммунистов!».

Что здесь бросается в глаза — так это обилие парочек, красивых людей и наличие младенцев. Водоворот людской на площади и на рынке. Мне те, что на площади, понравились больше. Но это — дело вкуса. Рынок — еще одно грустное молдавское место, если вы видели его раньше. Ни красивых яблок, ни помидоров, ни зелени, ни тыкв размером с глобус больше нет. А есть ряды дешевого импорта, неизвестно откуда привезенного всеми правдами и неправдами… И бананы с апельсинами.

Но молдаванский румянец остался. И через улицу одна очень красивая девочка кричит другой: «Анжелика-а-а!». А дальше — на латыни, которую они никак не могут договориться называть то ли румынской, то ли молдавской, то ли бессарабской…

Журналисты национального ТВ бастуют. На прошлой неделе президент Владимир Воронин приехал к бастующим. И выказал удивление при слове «цензура».

Вечером в новостной программе ведущий с белой ленточкой на рукаве — знак участия в забастовке — дважды попытался показать реальные дела цензуры. Показать и прокомментировать листок с перечеркнутым текстом. Звук был отключен, пока текст маячил на экране. Во второй раз ему позволили проговорить: «Цензура, которой не существует, перед вами…» А по другой программе их коллега без ленточки обвинял бастующих в предательстве идеалов цеха прессы…

Мозг и мотор оппозиции — Юрий Рошка. Он вывел свою партию из народного фронта, когда идея народного единства кончилась. Вокруг него вьется стайка мальчиков и девочек, и, убегая из зоны видимости, за трибуну, он с ними приплясывает. И перестает танцевать, когда к нему подходят солидные товарищи по партии. Которые тоже танцуют, когда их подхватывает большой хоровод на площади.

13 лет существования партии на постсоветском пространстве, вхождение в парламент, опыт фракционной борьбы, три депутатских срока самого Рошки…

Я пришла на митинг в 12 часов в воскресенье: вместо детей увидела взрослых, запрудивших площадь перед парламентом, несмотря на похолодание и шквальный ветер. «Приходят дети — говорят, вы их используете. Приходят старики — говорят, кроме них, у вас никого нет…» — сказал мне Юрий в перерыве между выступлениями на отличном русском языке, отложив встречу. В три часа он снова взмолился — сейчас никак. Вот если я подойду к семи… В семь здесь уже была толпа смеющейся, очень вежливой, скандирующей и пляшущей молодежи. Из динамиков лилась музыка, ждали возвращения Рошки. Он выступил. И мы отправились в холл парламента.

— Разве вам сюда можно?

— А разве мне могут запретить? Я здесь тоже депутат, это наше законное место.