Original Material
Нос до ветру
Любопытно было бы посмотреть, как поведут себя переметнувшиеся либералы, когда вектор вновь переменится
Все-таки отчаянно смелый народ — стукачи! Когда вышла повесть Булгакова «Роковые яйца», естественно, немедля был накатан донос. «Куда надо». По какому же поводу? «…Есть подлое место, злобный кивок в сторону покойного т. Ленина, что лежит...
Все-таки отчаянно смелый народ — стукачи!
Когда вышла повесть Булгакова «Роковые яйца», естественно, немедля был накатан донос. «Куда надо».
По какому же поводу?
«…Есть подлое место, злобный кивок в сторону покойного т. Ленина, что лежит мертвая жаба, у которой даже после смерти оставалось злобное выражение на лице.
Как эта книга свободно гуляет — невозможно понять».
Кстати, хотя несколько в сторону: мой друг Натан Эйдельман предполагал, что в «Роковых яйцах» в самом деле есть-таки персонаж, прототипом которого мог быть Ленин. А именно — профессор Владимир Ипатьевич Персиков, по оплошности (? — знак вопроса подвергает сомнению применительно к ленинской роли слово «оплошность», обычно простительную) запустивший в Россию гадов.
А что, в самом деле? И возраст обоих Владимиров в точности совпадает, и внешность… «Голова замечательная, толкачом, лысая…». Это о Владимире Ипатьевиче, однако приложимо и к Владимиру Ильичу.
Но — на что конкретно остервенился наш доносчик?
«…Иванов за ножку поднял со стеклянного стола невероятных размеров мертвую лягушку с распоротым брюхом. На морде ее даже после смерти было злобное выражение…».
Не смельчак ли? (Я — снова о стукаче.) А вдруг спросят: да как вы посмели подумать такое? Ленин, большевистский святой в стеклянном гробу, и вдруг… Даже не «лягушка», а — «жаба»! Перемена нейтрального слова на такое, что в русской речи есть воплощенное омерзение, уж не сказалось ли в перемене ваше личное отношение к «покойному т. Ленину»? И как вы углядели на светлом лике усопшего вождя злобность?.. А ну, колись, падла! Пароли, явки, имена!
Нет, не боится.
И не боятся.
Михаил ли Леонтьев, Виталий ли Третьяков (чью эволюцию отмечаю с особой скорбью), Аркадий Мамонтов, Антон Верницкий и т.д., и т.п., включая, конечно, в целом и вкупе пресловутых «Наших», самим своим названием (как не сообразили? Или на то был расчет?) предполагающих непременное существование «ненаших», — все они разве не способны понять (ну, «Наши»-то как раз в своей массовидности не способны, кроме козлов-провокаторов), что тем самым изображают современное, путинское, наконец-то здоровое (настолько, чтобы подняться с колен), стабильное общество, — изображают его кишащим внутренними врагами, которых перечисляют нам поименно, подрываемым пятой колонной, агентами чужого влияния, потенциальными предателями, всегда готовыми реализовать потенцию?
В итоге имеем — благодаря им — картину общества, безнадежно порочного, несплоченного, нестабильного. Которое в пору не то что чистить, а зачищать.
Честное слово, читая и смотря на ТВ их, опасаешься: вдруг вступит в силу поправка, предложенная многоумным парламентарием Шлегелем, — о клевете? Что тогда будет с тем же Михаилом Леонтьевым?
Но, к счастью, пока на его нервном лице я не обнаружил свежей тревоги.
И он прав.
В любимом моем фельетоне любимого Власа Дорошевича купец-черносотенец требует от губернатора запретить оперу «Демон»: там и нечистый дух на сцене воет, и роль ангела исполняет певица с такими спелыми формами, что… Короче, один соблазн.
А когда губернатор, бедняга, взывает к верхам: в столицах эту оперу и министры весьма одобряют, купец тверд: нам и на министров плевать. Особливо ежели не наших кровей. Это, мол, левым листкам (по-нынешнему — наоборот, правым, то бишь либеральным) нельзя. «Нам можно. Наши чувства правильные».
Логично.
Одного жаль: лично я не доживу (доживут ли другие? Продолжаю надеяться: да, иначе и мне жить не стоит), когда ветер переменится. И любопытно было бы поглядеть, как поведут себя переметнувшиеся либералы, подобные Леонтьеву и Третьякову.
Впрочем, дело не новое. И те, кто — среди многих, включая отнюдь не ничтожных, — травил того же Булгакова, вульгарно донося на него, верили: режим, которому присягнули, вечен и неподсуден. И они неподсудны.
Хотя даже Твардовский («даже» — в том смысле, что, будучи атеистом, не допускал существования загробного мира) некогда жестко сказал Константину Федину, возглавившему травлю Солженицына: «Помирать будем!».
Тем более у мира загробного есть материалистический аналог: памятливая история.
Ужо вам, ребята! И как не боитесь, бесстрашные вы мои?