Дедушки на фронте

Заявление о том, что настоящие фронтовики, как правило, не сильно любят рассказывать о своей роли в Великой Отечественной войне, конечно, крайне банально. С другой стороны — так и есть, банальность, как известно, это просто уставшая...

Заявление о том, что настоящие фронтовики, как правило, не сильно любят рассказывать о своей роли в Великой Отечественной войне, конечно, крайне банально. С другой стороны — так и есть, банальность, как известно, это просто уставшая истина. Я вот помню, как в начале 70-х по ялтинским школам ходил на встречи с молодежью один ветеран с кучей наград и рассказывал, какие могучие подвиги он совершал, как оборонял Севастополь, как потом ушел в партизаны и как взял Берлин, воссоединившись с Красной Армией. Он сидел в разных почетных президиумах и давал интервью местной прессе. Потом вышел скандал, по-тихому замятый. Мужчина оказался бывшим полицаем, чем, собственно, и ограничивалось его участие во Второй мировой войне. В общем, мои дедушки мало рассказывали про войну, а мои родители о ней мало у них спрашивали — и опыт этот тогда не казался уникальным, раз треть взрослого мужского населения страны им обладает, и было обманчивое ощущение того, что все под рукой и в любой момент можно все узнать. Ну, а потом, как всегда, уже поздно. Что тоже — банальность.

Самуил Григорьевич Кругликов

Начну по старшинству — с еврейского деда, отца моего папы. Буду его называть дедушкой Самуилом, как, наверное, я бы его и называл, если бы он не умер за два года до моего рождения, в 1958 году. Он родился в 1898-м и еще успел поучаствовать в Гражданской войне, на стороне красных, сапером. Образование имел семь классов. Осев в Свердловске, стал работать «закройщиком мужского верхнего платья» в системе Спецторга (Военторга). Эта работа давала ему бронь, но в первые же дни войны этот немолодой еврей, уже знающий о нацистском антисемитизме, пошел в военкомат. Дедушке там выдали обмундирование, самой потрясающей деталью которого, с точки зрения моего шестилетнего папы, были обмотки. Несколько раз дедушку вызывали повесткой, он наматывал эти обмотки, прощался и уходил. Но его отправляли обратно, вероятно, из-за возраста. Наконец, в январе 1942-го его таки призвали. Попал он под Москву, на калининское направление, в Панфиловскую дивизию рядовым пехотинцем, уже после того знаменитого боя у разъезда Дубосеково, который в своем хрестоматийном варианте оказался литературным вымыслом. Провоевал дедушка Самуил недолго, хотя успел получить медаль «За отвагу», — в июле он получил тяжелейшее ранение в грудь, были прострелены легкие. Когда в ноябре к нему в прифронтовой госпиталь приехала моя бабушка, Анна Захаровна, он уже доходил, и ей его отдали. Она привезла дедушку в Свердловск, где его положили в местный госпиталь с диагнозом «адгезивный плеврит и абсцесс легких». Лечение всего этого требует, помимо прочего, белков, витаминов и высококалорийной пищи. Больному в большом количестве, сказали врачи, нужны фрукты, овощи, мясо, сливочное масло, сметана, шоколад и другие полезные продукты. Без них — конец. Добывать их у бабушки никакой возможности не было. Ее паек состоял совсем из других веществ, а черный рынок был недоступен. От всей этой безнадеги бабушка написала записку родственникам, чтобы не оставили моего папу, и пошла топиться.

Тут в дело вступил Deus ex machina. Им стала мать знаменитой летчицы Валентины Гризодубовой, Надежда Андреевна. Сама Валентина Гризодубова командовала полком дальней бомбардировочной авиации, а ее сын Соколик и Надежда Андреевна, эвакуированные, жили в одном доме с моей бабушкой. Мой папа дружил с Соколиком, и семьи хорошо знали друг друга. И вот, когда моя бабушка выходила из двора, она встретила Надежду Андреевну. Наверное, лицо человека, идущего топиться, выглядит нестандартно, поэтому Гризодубова-старшая что-то заподозрила и не отпустила бабушку, пока та ей все не рассказала. А надо сказать, в том пайке, который получали Гризодубовы, было все, что могло вылечить моего деда. И все это он стал есть и ел в течение двух месяцев, пока не вышел из госпиталя.

На фронт дедушка больше не вернулся — ему дали инвалидность. Он стал пить, однажды даже участвовал в массовой драке в пивной с расконвоированными немецкими военнопленными, что для еврея не очень характерно. При этом он стал одним из самых знаменитых свердловских портных, что характерно. Когда Георгий Жуков командовал Уральским военным округом (1948—1953), дедушка сшил ему два парадных мундира. Он вспоминал, как, придя снимать мерку с маршала в его ставку, полез в задний карман галифе за сантиметром. Из-за портьеры тут же вышел энкавэдэшник с собакой и направил на дедушку автомат. Дедушка замер, Жуков же, засмеявшись, успокоил его: «Не волнуйтесь, это меня так охраняют». Но больше всего дедушка Самуил гордился тройкой, которую он сшил человеку с очень крупным и асимметричным горбом. Да еще он задолго до Хрущева объяснил моему папе, кто такой Сталин.

Леонид Николаевич Корюкин

Дедушка Леня был русским дедом. Он родился в Екатеринбурге в 1913 году. Его отец воевал у Колчака, и даже состоял в заговоре, целью которого было освобождение царя. Заговор раскрыли, и Николай Корюкин долго где-то скрывался, объявившись только в конце 40-х в Ленинграде.

А дедушка Леня закончил консерваторию по классу кларнета. В самом начале войны его отправили в военное училище, откуда ускоренно выпустили в феврале 1942 года на Южный фронт командиром минометного взвода. В августе, во время отступления с Донбасса, дедушка Леня попал в окружение. Там, в лесу, прежде чем его взяли в плен, он закопал свой партбилет, что ему потом громко аукнулось. Пленных погрузили в вагоны и повезли, как выяснилось, в Бухенвальд. Что это такое, в СССР тогда уже знали.

Когда поезд шел уже по территории Польши, дедушка Леня и еще двое пленных решили бежать — у нескольких десятков остальных пассажиров не хватило то ли сил, то ли смелости. Эти трое подняли доски пола и спрыгнули на шпалы. Несколько позже немцы, для пресечения таких побегов, стали устанавливать на последнем вагоне металлическую «расческу», которая перемалывала все в кашу.

Беглецы решили добираться до своих поодиночке. Сколько времени шел дедушка, неизвестно, но, например, когда он уже находился на линии фронта между немцами и нашими, то просидел в каком-то болоте три недели, не высовываясь, — пристрелить могли и те и другие. Наконец — вышел. И, естественно, попал в особый отдел. С одной стороны, его спасло то, что остальные двое его подельников тоже вышли к нашим, и показания всех троих совпали, что отмело обвинение в сотрудничестве с немцами. С другой стороны — в плен дедушка все-таки попал, и самое главное — зарыл партбилет, т.е. совершил святотатство. «Ну да, я его должен был немцам предъявить», — говорил дедушка впоследствии. Напомню, коммунистов немцы расстреливали на месте. Наши же отправили деда в штрафбат.

В штрафбате дедушка был до ноября 1943 года, когда его восстановили в должности командира минометного взвода. Он воевал в составе сначала 1-го, а с апреля 1944 года — 2-го Украинского фронта. Было несколько ранений и контузий, несколько наград — орден Красного Знамени, Великой Отечественной войны, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». В мае 45-го он был командиром артиллерийской батареи, капитаном, и шел на Берлин. Но вышел к Праге — ночью их подняли по тревоге и направили туда, и бои там продолжались до 20 мая, несмотря ни на какие капитуляции. Один эпизод потряс его тогда — во время боя он вошел в какой-то богатый дом, где обнаружил хорошо одетую женщину. Увидев его, захватчика, женщина описалась от страха. Деду стало дико стыдно, что его так воспринимают, и он ее успокоил и помог выбраться в безопасное место.

После войны дедушка Леня в составе оккупационных войск находился в Австрии, в небольшом городке Винернойштадт, где руководил гарнизонным оркестром. Местные любили его за уважительное к ним отношение и не в последнюю очередь за то, что он легко раздавал им свои пайковые сигареты — сам он не курил. Во всяком случае, провожали домой оккупанта со слезами.

Вернувшись в Свердловск, дедушка Леня руководил разными оркестрами, в основном — детскими. Когда ему как наставнику молодежи предлагали восстановиться в партии, он всегда отказывался: «Однажды я за это дорого заплатил». Умер он в 1999 году.

Я прекрасно понимаю, что эти истории обладают определенной киношной красивостью. Тут и еврей с русским, и чудесное исцеление, и героический побег, и даже доброе отношение к покоренным народам. Но так все это и было. Мне вообще кажется, что почти про любого нашего человека, жившего в первой половине XX, можно снимать фильм, в основном — ужасов. Общий кошмар эпохи порождал множество индивидуальных кошмаров, сюжеты которых были весьма затейливы. В этом смысле истории про моих дедушек вполне обычны.