Шестое чувство нормы

В Доме журналистов состоялась презентация книги Павла Гутионтова, иронической летописи нашей жизни

Оказывается, перед восторженно-засыпающими делегатами последнего, XXVIII съезда КПСС выступал «афганец» (вся грудь в орденах), который на самом деле был мошенником и никогда в Афганистане даже не появлялся. А одна серьезная и очень...

Оказывается, перед восторженно-засыпающими делегатами последнего, XXVIII съезда КПСС выступал «афганец» (вся грудь в орденах), который на самом деле был мошенником и никогда в Афганистане даже не появлялся. А одна серьезная и очень центральная газета, с целью улучшения демографии, напечатала фотографию о счастливых молодых родителях первенца, не заметив, что родители эти еще школьники, и не смутившись (по незнанию), что фамилия папы Аугшкап. А еще… Но все остальное вы прочитаете в книге Павла Гутионтова «Марзан почти не виден». Не буду микшировать удовольствие.

Эта книга доказывает правоту Пастернака: действительно «И дольше века длится день»! Тот самый один день, который живет газета. Тексты, написанные в 90-е и даже в 70-е годы прошлого века и опубликованные в «Комсомолке», «Новой газете», «Часе пик», «Среде» (а также не публиковавшиеся нигде), читаются с тем же интересом, что и тогда. Уже и некоторые газеты, где они печатались, не существуют. Хотя… интерес все-таки не тот же. То, что с пылу с жару виделось просто забавным или нелепым и абсурдным, с годами оказалось точным диагнозом. Наверно, сразу это было понять трудно — уж очень автор не похож на важного профессора, слишком для важности ироничен, тем более самоироничен. Почти всегда весело формулирует и свой диагноз. Даже когда он неутешительный.

Как сказано, «смеясь, человечество расстается со своим прошлым». Наверно, этого Гутионтов и желает человечеству, расположенному на одной шестой суши. А оно, которое на одной шестой, оказалось бережливым до скаредности, ностальгирующим — все никак не простится с тем, что его тянет назад. Еще, увы, и поэтому заметки Паши не отменяются за сроком давности. Но не только поэтому.

Удивление — вот, пожалуй, движущая сила и основной мотив многих текстов Гутионтова. В этом он очень похож на своего друга и коллегу (в том числе и по «Алому парусу» прежней «Комсомолки») Юрия Щекочихина. Врожденное знание нравственного закона, который внутри (со «звездным небом над головой» тоже все в порядке), и шестое чувство нормы рождают искреннее удивление при столкновении с многообразными антинормами, так привычно принимаемыми большинством. Паша не разоблачает эти антинормы — патетика ему вообще не свойственна — он их контрастно показывает и смеется над ними. Ведь зло уродливо, а значит, в сущности, смешно.

Но книга Гутионтова, как он сам ее определил, «о журналистике и журналистах», была бы неполной, если бы в ней не жили положительные герои — те самые, которых искала вместе с пожарными и милицией, да так и не смогла найти советская власть. Это и конструктор самодельного планера Колька, и капитан атомного ледокола Ламехов, руководитель детского хора «Весна» Пономарев… А последняя глава так и называется — «Любимые люди». Она состоит из ярких, любовно написанных портретов друзей (и, я бы сказал, коллег по норме): журналистов Алика Шумского, Ярослава Голованова, Юры Щекочихина, Олега Жадана и поэтов, занимавшихся журналистикой, — Александра Аронова и Вадима Черняка.

Эта глава добавляет книге, вызывающей некоторыми сюжетами и описанными ситуациями просто-таки гомерический смех, интонацию светлой печали — ее героев уже нет на этом свете, но какие же они живые на страницах «Марзана…»!

А вообще это смелая книга. И по тому, как в ней трагическое сталкивается с комическим — непроизвольно, как в жизни. И потому, что в нее помещены неисправленные и недополненные тексты, опубликованные еще в годы застоя. Гутионтов и тогда не писал того, чего не хотел, ему нечего стыдиться.

…Однажды в эти самые застойные годы мы сидели, как было принято, на кухне, и когда все песни были уже спеты, а байки и анекдоты рассказаны, решили от нечего делать погадать по книге. Не знаю почему я достал сборник азербайджанского фольклора. Паша назвал номер страницы и строчки, и я зачитал: «Ты большой храбрец, паша!». Все грохнули. Особенно смешно это было потому, что буквально на днях остался на Западе спортивный журналист из «Комсомолки», которому Паша недавно давал рекомендацию в партию, и даже в связи с этой историей научил моего попугая фразе «Почем родина?».

«Ты большой храбрец, Паша!» — чуть ли не хором декламировали мы. «Почем родина? Почем родина?» — кричал разбуженный попугай. Словом, как любит повторять Гутионтов, жаль, что вас не было с нами… Но гаданье-то про него сбылось!