Мойте руки после суда

Репортаж с очередного исторического процесса

Затем Сырова огласила приговор: каждой — по два года исправительной колонии общего режима. В этот момент вооруженные люди, окружавшие аквариум, сдвинулись плотнее. И я не видела их лиц. Но те, кто стоял ближе, говорили, что осужденные улыбались — спокойно и уверенно...

В суде и вокруг суда, на крышах зданий — огромное количество ОМОНа, тюремного спецназа, 2-го оперативного полка ГУВД и представителей Центра «Э». Улица и дворы перекрыты со всех сторон металлическими ограждениями. В зале суда, куда пропускали бессистемно, устроив страшную давку на входе и на лестнице, «работало» целых три собаки — ротвейлер, лабрадор и овчарка. Все лавки из зала были вынесены: все равно же полагается стоять на приговоре.

С девушек в этот раз наручники не сняли. Все 2 часа 40 минут они простояли со скованными руками, выпрямившись. Они много улыбались, высматривали в толпе знакомые лица и радовались, когда находили. Рассмеялись, когда Виолетта Волкова показала через стекло обложку «Новой газеты» с девчонками в балаклавах на лестнице. Зимняя фотография. Еще все свободны и через пару дней споют на Лобном месте: «Путин зассал».

Ни один из потерпевших на приговор не пришел.

Сырова читала спокойно и с выражением, запинок было не много. Трогательно кашляла на словах «жопа» и «суки», выделяла голосом особенно, как ей казалось, возмутительные места. «Срань Господня» была заменена «непристойным выражением в адрес Бога». Имя Путина превратилось в «фамилию одного из политиков».

Текст приговора не сильно отличался от выступления прокурора на прениях. Мы снова услышали «вульгарно, вызывающе и цинично перемещались по солее», «лишили граждан общественного спокойствия», «никто не имеет права проводить самолично богослужение без церковного сана». Упомянули и Лаодикийский и Трулльский соборы.

«Толоконникова, Самуцевич и Алехина противопоставили себя людям, разделяющим православные ценности, проявили неуважение к веками оберегаемым догматам, выставили себя в свете, принижающем граждан, считающих себя связанными с Богом», — выразительно зачитывала Сырова. Было особенно много про «демонстративное противопоставление себя обществу» и про моральные нормы.

Неудобные места были закруглены. Характеристики девушек и эмоциональные выступления их преподавателей в суде были сведены до «характеризуется положительно, интересуется современным искусством». Отказ отца Кати Самуцевич от «показаний на предварительном следствии», оформленных следователем Ранченковым по результатам неформальной беседы — в обмен на свидание, судья превратила в: «Дал оценку психическому состоянию дочери, чтобы ей помочь».

Экспертиза Троицкого, Абраменковой и Понкина, уже публично названная психологами «позором профессионального сообщества», была зачитана почти полностью — именно на ней построено обвинение. Две первые экспертизы, проведенные специалистами ГУП ЦИАТ и не обнаружившие ни в песне, ни в действиях девушек мотивов ненависти, — не зачитывались совсем.

«Суд не может согласиться с отсутствием мотива ненависти. Обвиняемые позиционируют себя как сторонников феминизма, то есть движения за равноправие мужчины и женщины. Но государство гарантирует равенство прав! Принадлежность к феминизму не является преступлением, однако несовместимо с православием, католичеством, исламом. И хотя феминизм не является религией, он вторгается в сферы, которые для религии значимы…» — чеканила Сырова.

Зазвучала электрогитара — коротко, будто кто-то коснулся рукой струны. Приставы и спецназовцы заходили вдоль рядов, схватились за рации, рации зашипели, начались переговоры про «периметр».

Но через десять минут электрогитары взвыли опять. Через окна в зал суда летел новый сингл Pussy Riot:

Государство в тюрьме сильнее времени.
Чем больше арестов — тем больше
счастья.
А каждый арест — с любовью к сексисту,
Качнувшему щеки, как грудь и живот.

Девчонки — а шел уже третий час приговора — выпрямились в аквариуме.

Сырова заметно ускорилась. Скороговоркой сообщила, что «Толоконникова имеет смешанное расстройство личности», так как «об этом свидетельствует активная жизненная позиция, отстаивание социальных ценностей, повышенный уровень притязаний, склонность к категоричному выражению своего мнения». У Самуцевич — тот же диагноз, — специалисты обнаружили «упорство и категоричность в отстаивании мнения, рационализм, склонность к оппозиционным формам поведения». У Алехиной (эмоционально неустойчивое расстройство личности) преобладают черты демонстративности, завышенный уровень самооценки, манипулятивность, пренебрежение общепринятыми нормами и правилами, склонность к суицидальному шантажу (в экспертизе про суицидальность не было ни слова. Добавилось, видимо, к приговору.— Е. К.)

Упомянули — за полминуты — про 5-летнего сына Маши Филиппа и про 4-летнюю дочь Нади Геру, добавили про «не состоят, не привлекались, положительно характеризуются».

Затем Сырова объявила: «Суд полагает, что восстановление социальной справедливости и исправление подсудимых возможно только при назначении наказания, связанного с реальным лишением свободы».

И огласила приговор: каждой — по два года исправительной колонии общего режима.

В этот момент вооруженные люди, окружавшие аквариум, сдвинулись плотнее. И я не видела их лиц. Но те, кто стоял ближе, говорили, что осужденные улыбались — спокойно и уверенно.

Судью, удалившуюся в совещательную комнату в сопровождении вооруженных людей (с недавнего времени она находится под охраной), провожали криками: «Позор!» Помощник адвоката Павловой — неизвестный молодой человек в белой майке — посоветовал маме Алехиной помолчать: «Воспитала уродину». Пожилому отцу Кати Самуцевич Станиславу Олеговичу, махнувшему дочери рукой, спецназовец пообещал эту руку сломать…

Я сейчас об этом пишу почти без эмоций. Выгорело.

Уже много сказано о том, что взята новая планка безумия, что нанесен огромный удар правоохранительной и судебной системе, что церковь в России не скоро оправится от такой защиты.

Но я хотела сказать не об институтах. Знаете, после приговора мы с коллегами зашли в «Му-му» съесть тарелку супа. Над столиком у окна нависли какие-то гопники, и мы подошли узнать, не нужна ли помощь. У окна сидел фотограф — как я узнала потом, Денис Бочкарев — в майке «Богородица, Путина прогони». А гопники размахивали газовой горелкой и требовали майку снять, потому что она оскорбляет их «чувства». И, значит, должна быть сожжена немедленно. Прямо здесь. Прямо в кафе. Один из гопников снимал всё это на мобильный.

Был вызван охранник, без особой энергии попросивший гопников отойти от стола. С ним пришла администратор — блондинка в свитерке. Гопники резвились вовсю — двигали стол, хватались за стулья, орали: «Полиция!» Один снял свою майку и начал тыкать ею Дениса в лицо — надень, мол, вместо своей.

Блондинка-администратор отозвала Дениса в сторону и попросила майку снять: «Ну что вы как дети».

Мы вызвали полицию. И тут гопники достали Библию (!) и начали выразительно читать Нагорную проповедь, быстро, впрочем, сбившись на Ветхий Завет. Приехали двое полицейских. Гопники зубоскалили, грозили позвонить Чаплину и эмоционально рассуждали о своих оскорбленных религиозных чувствах. «На майке написан призыв к насильственному свержению власти! — надрывался бородатый. — И хула на Матерь Божью!» Услышав про религиозные чувства, полицейские как-то сдулись. Посовещавшись между собой, они сообщили, что не имеют «компетенции разрешить ваш спор» и что сейчас подъедет начальник из ОВД «Дорогомилово»… «Полиция с народом!» — заулюлюкала гопота.

Я уверена, что все они — и полиция, и администратор кафе, и наглеющая гопота — наблюдали за процессом над Pussy Riot. И делали свои тихие выводы.