Наследник или варвар?

Два русских взгляда на Германию: извне и изнутри

Это ведь только кажется, что русский поэт и прозаик Глеб Шульпяков и русский же, живущий много лет в Бонне, философ Леон Цвасман — говорят о Германии(Глеб Шульпяков,Леон Цвасман.Цейтнот.Диалог поэта и философа.—М: РИПОЛ классик, 2016).Хотя говорят они о ней и всесторонне, и взахлёб, рассматривая с разных точек зрения. В лучших традициях бесед на интеллигентских кухнях обсуждается всё: «лес», «футбол», «имена», «отпуск» и др. Порядок этих пунктов определяется извивами разговора и волей случая, которая точнее всякого плана. Кстати, тема «Германия» в этом списке — всего лишь четвёртая. А «Запад» и вовсе седьмой. Где-то посередине рассуждения, как бы в качестве его, однако, стержня — появляются «Родной город» (русский, конечно, какой же ещё) и «Ностальгия». И получаются в итоге два русских взгляда на Германию, только с двух позиций: извне и изнутри. Мы многое узнаем из книги о немцах, об их обыкновениях и условностях. Что едят и пьют? Что читают и пишут? Как воспринимают чужаков и как выглядит, куда ведёт их германская тоска? Какие возможности открывает перед мыслью их язык?

И всё-таки — нет, это не энциклопедия немецкой жизни. И вообще не этнография и не культурная антропология. На самом-то деле наши собеседники только и говорят, что о России. Только ею и уязвлены. И Германия здесь — вечное «другое» России. Фигура русского опыта, русского воображения, русского удивления и русской потребности в ином. Русского голода по иному. Поднесённое к России зеркало, в котором, что ни отразится — совершенно не похоже. Но затем оно и нужно: поймать сетью этих несходств и несовпадений русскую жизнь, ускользающую от самой себя. Слепую к самой себе. Поэтому на последних страницах книги — в главке «Будущее» — одна только Россия и остаётся. Россия как область неотвечаемых вопросов. «Кто ты – этой утраченной цивилизации?» — спрашивает поэт, оглядывая опустошённые революциями, растерянные русские пространства. — «Наследник? Тогда почему наследство в таком виде? Или варвар — как те, советские?» «Этот полуразложившийся труп и есть «Великая Россия», которую, кроме Бога, хранить, разумеется, просто некому». «Мы живём в её посмертных сумерках».

«Цейтнот» — невременье или безвременье?

Нет, не получается на «полуразложившемся трупе» успокоиться — поставить точку, выдохнуть. Книга здесь обрывается — но не заканчивается. Весь этот книжный вроде диалог есть чистое экзистенциальное беспокойство, выговоренное во множестве образов германской жизни. Это усилие понять с их помощью, что всё-таки нам — здесь и сейчас — делать с самими собой. Мозговая атака (отсюда и щедрая хаотичность этого текста — обо всём сразу, со всех сторон, чтобы всё работало на главную задачу, чтобы хоть что-нибудь на неё да сработало). Безвременье, говорите? Но только в том смысле, что времени для ясного, неторопливого понимания почти уже не остаётся. Цейтнот.

Ольга Балла