А. П. Чехов. «Вишневый сад». Режиссер — Эймунтас Някрошюс (Международный фонд Станиславского, театр «Мено Фортас» (Вильнюс) …Музычка, музычка — короткая, навязчивая, полузабытая мелодия. Ее разучивали на клавикордах с гувернанткой, под нее...

А. П. Чехов. «Вишневый сад». Режиссер — Эймунтас Някрошюс (Международный фонд Станиславского, театр «Мено Фортас» (Вильнюс)

…М

узычка, музычка — короткая, навязчивая, полузабытая мелодия. Ее разучивали на клавикордах с гувернанткой, под нее танцевали на домашних балах. Вот она переходит в военный марш (поддержанная полковыми трубами и дальним барабаном из-за кулис). Вот обрывается на полутакте. И ее никак не удается ни окончательно забыть, ни полностью вспомнить. Так — под странный сквозной вальсок — играли «Лес» у Мейерхольда. Под эту чудесную короткую мелодию идет весь «Вишневый сад» Эймунтаса Някрошюса. Впервые театр литовского мастера заговорил по-русски: Раневская — Людмила Максакова, Лопахин — Евгений Миронов, Фирс — Алексей Петренко, Гаев — Владимир Ильин, Петя Трофимов — Игорь Гордин, Аня — Юлия Марченко, Варя — Инга Оболдина.

Эта премьера — напряженно ожидаемая с прошлого лета — открыла в Москве новую театральную площадку: зал Центра СТД на Страстном...

В

обветшалом доме темным-темно. Фирс разбирает вещи, наваленные на спинку стула. Мятое пальто Гаева, потертая шинель покойного барина-дедушки, нелепо-малиновое, до слез безвкусное полудетское пальто Ани, сомнительный плащ Пети Трофимова. У Фирса — свои отношения с каждой вещью. Одни он комкает. Другие долго, с невыносимой нежностью нянчит на руках.

Кажется: от целой толпы людей остались только их вещи. Суконные тени жизней. Сброшенные оболочки.

Четыре акта — и шесть часов спустя станет ясно: «Вишневый сад» Някрошюса полностью закольцован. В его начале — его конец. Один в пустом доме, старый Фирс разбирает вещи тех, кого здесь уже нет. И никогда не будет.

Меньше всего в спектакле Някрошюса прелести умирающего сада. Хрип, крик, бесконечные повторы, страдальческая агрессия царят в обнищавшем доме который наследники по лености так легко проели «на леденцах».

Здесь всё и все — не у дел. Закончить работу, довести до ума вещь здесь абсолютно невозможно. Ощущение полусна, полуусилий, увязающих в пустоте, почти физическое. Нелепая лестница, почти в форме восьмерки Мебиуса, лежит посреди сцены (Лопахин и Петя Трофимов пытаются приспособить ее к делу, но тщетно). В сенях неумело колет дрова бледная Дама без речей в черном вдовьем шелковом платье, с растерянной библиотечной улыбкой. Дамы без речей в пьесе нет, но эта немая фигура, введенная Някрошюсом в спектакль, расширяет сюжет, заменяет античный хор изгнанных из дома.

Актеры играют не пьесу А.П. Чехова, а коллекцию типов русской жизни. И коллекцию горестных замет по поводу каждого типажа.

Раневская—Максакова в дорожном наряде эпохи модерна лежит на черной бархатной софе, точно надгробная фигура в некрополе Александро-Невской лавры. Ее точеная, уверенная в себе, острая и породистая прелесть — в центре всего. За нее, а не за имение, почти до финала бьется Лопахин. Да и Петя Трофимов (в исполнении Игоря Гордина агрессивный — как Маяковский на вечере «политической чистки поэтов» в 1922 году) тайно влюблен в Раневскую. (И оттого именно рычит и наступает на нее, как Маяковский на вышеупомянутом вечере — на отсутствующую Ахматову.)

Вишневый Сад — единственная почва, на которой могли цвести такие женщины. Из этой почвы они возрастали и в нее уходили, возвращаясь героинями книг, которые передадут их дочерям этот код. Код — вечный и самоценный. Как стихи на мертвом языке. Новым поколениям русских женщин не удастся его вспомнить (а забыть помешают книги, написанные в этом саду).

Уже родная дочь Раневской (нежная и грациозная, но запуганная бедностью, диким и беспечным воспитанием) в спектакле Някрошюса отнюдь не наследует блеск матери. Аня, тонко сыгранная Юлией Марченко, — жертва упадка рода и целой цивилизации. Жертва Раневской и Гаева, уже не способных нести единый долг потомков и предков.

Э

ти хозяева Вишневого Сада — последние в роду. Они вымирают, как оскудевший малый народ. Одиночество Раневской подчеркнуто ее неспособностью ответить на восторженную, мальчишескую влюбленность Лопахина—Миронова.

Еще больше сиротство Раневской подчеркнуто наличием брата Гаева.

«Я — человек восьмидесятых годов…» — возглашает Владимир Ильин. В зале — хохот. В этом утратившем лоск барине узнаются люди 1980-х. Он болен, Леонид Андреевич, его реплики «Кого?!» и знаменитое «Желтого в середину…» — бессмысленное бормотание почти аутичного сознания. Гаев раздавлен долгом, который не в силах нести, и плодами его бессилия, глядящими из каждой щели дома.

И, кажется, Гаев сыгран совсем «с натуры». Вся Россия — их сад. Плоды созрели.

…Другая порода идет, другая природа. Инга Оболдина замечательно играет семижильную Варю — сутулую, агрессивную, растерявшую остатки воспитания в битве с нищетой, допекшую весь дом своей полновластной любовью.

Такие помогут сотням семей (сказать ли — нации?) физически выжить в 1920-х. Возможно даже — сохранить последние серебряные ложки. Но — только ложки! Варина нежность (вдруг чудесно вспыхивающая в последней, безнадежной сцене с Лопахиным) точно заранее убита коммунальной нищетой, замордована в ночной очереди за постным маслом.

И Варя — жертва рухнувшего дома. О, какими задерганными будут ее дети…

Спектакль анахроничен: все слои XX века — в его памяти.

…В них много детского, в стареющих сиротах Вишневого Сада. Гаев, Аня и Варя самозабвенно швыряют в публику цветные леденцы. На «вечерок» с оркестром в день продажи имения являются в бумажных заячьих ушках.

Аня все нянчит облезлое и пыльное Чучело Зайца с лысыми ушами. Бог весть какая фамильная легенда связана с чудищем, подстреленным, верно, при Петре Великом. Прелесть лысого трухлявого артефакта явно понятна только своим.

Что и придает Зайцу г-д Гаевых величие чуть ли не всей усадебной культуры.

Один Лопахин, приобретший это чужое сокровище вместе со всем имением, тайно, с ужасом и брезгливостью отряхивает руки от его пыльной шерсти.

А

в финале, когда все они «уезжают на станцию» — уходят во тьму, к черному заднику, за голые прутья сада, только умирающий Фирс и Чучело Зайца с лысыми ушами остаются на авансцене.

И вместо топоров в саду стучат пулеметы. Не по стволам — по телам.

Ну — естественно. А то мы раньше не знали?!

Трепещут, мечутся, падают во тьму заячьи ушки разоренной гранд-дамы эпохи декаданса и ее нежной, наивной дочери, и семижильной богомолки Вари, и полусонного, абсолютно бессильного барина с леденцами в карманах сюртука, и очкастого вечного студента «с идеями», и энергичного миллионщика.

Тем ведь и кончилась та «энциклопедия русской жизни». Сцена отъезда давно кажется читателю сценой бегства в 1918-м.: «В последний раз взглянуть на эти стены, на окна… По этой комнате любила ходить покойная мать…»

В умных, желчных, забытых записках литератора и левого эсера Евгения Лундберга, проехавшего в 1917–1919 гг. пол-России, есть поразительная сцена.

Кавказ. Лето 1917 года. Завтра будут жечь именьице. (Лундберг сам там вел агитацию. Жечь не призывал, но и не отговаривал.) Барыня мужиками строго предупреждена. Рано утром в горы торопливо выезжает бричка: плачет бабушка, плачет внучка лет восемнадцати, плачет старик на козлах. В бричке грудой свалены узлы. И сверху дрожит букет, наспех наломанный в обреченном саду!

Чем не черновик финала «Вишневого сада» в записи Пети Трофимова?

А умного и желчного эсера-литератора Лундберга расстреляли в 1937-м.

…Ну конечно: не Лопахин, так верящий, что «купил имение, лучше которого нет на свете», а Красный петух завладел садом.

Спектакль свертывается в кольцо, в ленту Мебиуса.

Пулеметы и моторы грузовиков «чрезвычайки» гремят во тьме. Падают чеховские герои. Еле живой Фирс будет разбирать вещи расстрелянных.

И трухлявое, так любимое семьей, которой больше нет, Чучело Зайца, подняв лысые уши, стоит в пустоте — пыльное, как старая хрестоматия.

П

ьесе — сто лет. Никого уже нет в живых. Занавес. Пора выходить из зала. Искать другую энциклопедию русской жизни.